Он помнил, как ее слова проникали в его пьяное сознание, как яд. Его гордость, униженная изменой, которую он не видел, но в которую поверил, требовала мести.

…Она не любит тебя, Кирилл. Она с тобой из-за денег. Это все ее игра…

Его мозг, отравленный алкоголем и ревностью, воспринял любую ложь, которая подтверждала его боль. Когда Настя выкрикнула: «Ребенок не твой!», это было уже не шоком. Подтверждение того, во что его заставила поверить Вика.

Кирилл вскочил, опрокинув кресло.

— Она манипулировала мной! — его крик прозвучал в пустом кабинете.

Он понял. Вика не просто хотела быть с ним. Она хотела убрать соперницу, а потом уничтожить плоды их любви. Она знала о его гордости, о его собственническом инстинкте и о его уязвимости к алкоголю. Она мастерски сплела паутину, в которой он жил четыре года, и в которую сам же бросил свою настоящую семью.

Его гнев, направленный до этого на бывшую жену, теперь обернулся против него самого. Он был слепым идиотом. Он был ее марионеткой. Он осознал, что Настя не предавала его, а сбежала чтобы спастись. Он должен был действовать. Немедленно. В первую очередь он должен был расставить точки с Викторией. И вернуть всё, что отнял. Все, кроме Алисы. Ее он не отпустит. Никогда.

Было почти одиннадцать вечера. Алиса давно спала в своей маленькой комнате, ее ровное дыхание было единственным звуком спокойствия в этом неспокойном доме. Я сидела, вжавшись в кресло, пытаясь доработать отчеты по филиалу, которые Кирилл, конечно же, не собирался проверять, такое чувство, что он меня просто мучает. Ему нужно было просто мое присутствие, моя близость, которую он пытался игнорировать и спрятать за деловыми поручениями. Непонятные существа — мужчины.

Раздался тихий, но уверенный стук в дверь. Мое сердце подскочило. Я открыла. На пороге стоял не телохранитель, не горничная, а сам Кирилл. Он был в домашней одежде — мягких темных брюках и тонкой серой футболке, которая обтягивала его рельефную мускулатуру. Он выглядел моложе, уязвимее, и от этого его присутствие стало в сто раз опаснее. Слишком близкий, слишком настоящий.

— Иди за мной, — тихо, повелительно сказал он. — Я хочу с тобой поужинать. Вдвоем.

Я не успела и не посмела возразить. Его тон не предполагал отказа, а его взгляд пригвоздил меня к месту. Мне оставалось только покорно следовать за ним в обеденную комнату.

Мы сидели в столовой — огромном, помпезном зале, где нас разделял холодный мраморный стол. Но вместо торжественной сервировки было накрыто интимно, всего на двоих, и только приглушенный, золотистый свет бра освещал центр стола и два бокала с красным вином. Это была намеренная театральность, созданная им.

Я отодвинула нетронутую тарелку, чувствуя, как внутри нарастает дрожь. Пора было нарушить эту тягостную игру.

— Зачем всё это, Кирилл? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Ты уволил горничную, поругался с Викой. Мы оба знаем, что ты не просто хочешь, чтобы я работала. Скажи уже прямо, что ты задумал!

Он поднял на меня глаза. В них уже не было стали, только мутная, темная вода — смесь вины, усталости и желания.

— Ты права. Это не из-за работы, — он сделал крупный глоток вина, но тут же резко отставил бокал. Он не хотел потерять контроль, как четыре года назад. — Я должен был тебе это сказать лицом к лицу. Не криком, как вчера, когда я узнал о ДНК.

Он подался вперед, преодолевая расстояние между нами.

— Ты думаешь, я простил тебе ложь о ребенке? Нет, Настя. Я простил себя за то, что поверил в нее. За то, что поверил тебе.

Мои руки дрожали, сжимая подол платья. Я почувствовала, как стена, которую я строила четыре года, начала давать трещины, но я должна была держать оборону.

— А ты думаешь, я простила тебя? — мой голос был жестким, но едва слышным. — Это не моя вина, что ты был пьян и верил в то, что тебе шептали на ухо! Ты поверил ей, а не мне!

— Я знаю! — он ударил кулаком по столу. Фарфор задребезжал, но тут же Кирилл смягчился, его кулак разжался. — Я знаю, что это моя вина. И это убивает меня. Ты ушла, чтобы спасти нашу дочь от меня — от того монстра, в которого меня превратила ее ложь. Я бы сделал то же самое! Если бы не был таким слепым идиотом, напичканным ее ядом и своей гордостью.

Он покачал головой, закрывая глаза. Это было самое откровенное признание, которое я когда-либо от него слышала.

— Я ненавидел тебя, потому что не мог перестать любить, — его голос упал до шепота, который звенел в огромном зале. — Понимаешь? Это была единственная защита. Моя проклятая гордость требовала мести, а сердце… сердце постоянно звало тебя обратно. Настя, все эти четыре года… я жил в пустоте. Абсолютной.

Я закрыла лицо руками. Слёзы, которые я так старательно сдерживала, снова подступили. Его слова растопили лед, и теперь было больно.

— А я жила в страхе, Кирилл, — выдохнула я, убирая руки. Мои глаза, полные слез, встретились с его взглядом. — Страхе, что ты однажды придешь и заберешь ее. Страхе, что ты докажешь, что я плохая мать, что я недостойна ее. Я не могла тебя ненавидеть. Я просто хотела забыть. Забыть тот вечер.

— Забудь, — его голос стал бархатным, умоляющим. Он встал, резко отодвинув стул, обошел стол и встал рядом со мной. Он протянул руку, и его горячие пальцы коснулись моей щеки, стирая слезы. — Я пришел не для мести. Я пришел за своей семьей.

Он наклонился, и от него пахнуло горьковатым, терпким ароматом его одеколона, который я помнила с первой встречи, и которого я так боялась.

— Настя, я хочу, чтобы ты вернулась. По-настоящему. И я обещаю, что больше никто тебя не обидит. Никогда.

Он не ждал ответа. Накопленная боль, жгучая ревность, четыре года разлуки и осознание ужасной, непоправимой ошибки — всё это взорвалось. Он резко обхватил моё лицо ладонями, заставляя меня поднять голову, и страстно, отчаянно поцеловал.

Это был не нежный, а требовательный, роковой поцелуй. Поцелуй-захват, поцелуй-прощение. В нем было столько раскаяния и желания, что я не могла ему противиться. Я чувствовала, как отвечаю ему, как вся моя упрямая боль тает под напором его губ. Моя рука скользнула по его шее, сжимая влажные от пота волосы, притягивая его ближе. Мы оба жаждали этого — искупления, забытья. Мы жаждали друг друга. Я почувствовала, как он хватает меня за талию, прижимая к себе.

Именно в этот момент, когда весь мир сузился до горячих губ и хриплого дыхания, дверь столовой с грохотом распахнулась.

На пороге стояла Виктория. Она не успела уехать. Очевидно, она ждала за углом, чтобы убедиться, что ее место в доме не занято.

Ее лицо было белее мрамора. Она увидела нас: меня, скомканную на стуле, в полуобороте, и Кирилла, нависающего надо мной, наши губы едва оторвались друг от друга.

Секунда абсолютной, звенящей тишины. Столовый зал превратился в арену.

— Кирилл⁈ — её голос сначала был шокированным шепотом, который быстро перешел в дикий, истеричный, животный крик. — ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ⁈ ТЫ ЦЕЛУЕШЬ ЭТУ… ЭТУ СТАРУЮ ШЛЮХУ⁈

Кирилл отстранился от меня резко, словно от удара током. Он не выглядел смущенным, его лицо было искажено чистой, животной яростью. Я сидела, сжавшись, чувствуя себя пойманной в ловушку, но Кирилл смотрел только на Викторию.

— Какого черта ты здесь делаешь, Вика? — его голос был низким, опасным, как рычание хищника.

Виктория сделала шаг в столовую. Ее дорогое платье, ее идеальная укладка — всё это сейчас выглядело жалко на фоне дикого блеска в глазах. Она не видела моей боли, она видела только повод для триумфа.

— Что я здесь делаю? Я живу здесь, Кирилл! А вот что делает здесь она⁈ — она ткнула пальцем в меня. — Ты мне изменил! С ней⁈ С той, которая тебя бросила, которая нагуляла ребенка! Вот теперь все узнают, какая она шлюха, а ты… ты просто жалкий предатель!

Я вздрогнула от ее слов, но Кирилл даже не взглянул на меня. Вся его сосредоточенность была на ней.