Лика

Эти две недели превратились в изысканную пытку тишиной. Демьян исчез так полно и бесповоротно, будто его никогда и не было, но я кожей чувствовала: он здесь. Его незримое присутствие заполнило каждую щель в паркете, каждый угол моих комнат, превратившись в невидимый, давящий туман.

Марта входила ко мне тенью. Она расставляла завтраки, меняла белье, приносила книги, но на любой мой вопрос о Нём лишь испуганно качала голвой и плотно сжимала губы. Его имя стало табу, стертым словом, которое висело в воздухе, но не произносилось вслух. Я осталась один на один со своим отражением.

Я начала выходить из спальни. Сначала осторожно, ожидая, что из тени коридора вырвется его рука и потянет меня обратно. Но коридоры были пусты. Только едва уловимый щелчок камер в углах потолка выдавал его. Демьян смотрит. Я знала: он сидит там, в темноте своих кабинетов, и препарирует каждый мой шаг. Он смотрел, как я перелистываю страницы, как замираю у окна, как поправляю воротник платья, пытаясь скрыть следы его безумия. Этот информационный вакуум сводил меня с ума сильнее, чем его крики.

Я гуляла по саду, и охрана следовала за мной безмолвными изваяниями. Я специально подолгу смотрела на его закрытые окна, словно вызывая его на бой, провоцируя выйти из этой тени. Я чувствовала себя зверем, которому открыли клетку, но не сняли цепь — она просто стала длиннее, уходя куда-то в темноту, где её крепко сжимал ОН.

Елизавета Дмитриевна стала моей единственной связью с реальностью. Она заходила ко мне почти каждый день, обычно в тот час, когда предвечернее солнце окрашивало стены моей «золотой клетки» в багровые тона. Мы подолгу сидели в креслах у окна, и эти часы стали для меня уроками выживания.

Поначалу она просто наблюдала за мной, изучая каждое моё движение, каждый взгляд, брошенный на закрытую дверь. Но постепенно её сухой, властный тон сменился чем-то похожим на горькое доверие. Она рассказывала мне о доме, о порядках, но чаще всего — о Демьяне. Через её слова я начала видеть не просто монстра, а человека, чей хребет ломали с самого детства.

— Ты думаешь, он сам выбрал этот путь? — тихо спросила она однажды, глядя на свои руки. — Его отец, не знал жалости. Он запирал Демьяна в темной башне за малейшую «слабость», за слезу или просьбу. Он избивал его до тех пор, пока мальчик не переставал издавать звуки.

Я слушала её, затаив дыхание, и перед моими глазами вставали жуткие картины: маленький мальчик, у которого на глазах отец убивал всё, что тот смел полюбить.

— Борис уничтожил его няню, просто потому что Демьян к ней привязался. Он застрелил его любимую собаку на глазах у десятилетнего ребенка, чтобы «закалить характер», — Елизавета Дмитриевна закрыла глаза, и я увидела, как дрогнули её ресницы. — Я пробиралась к нему по ночам, когда муж засыпал. Я обнимала его в темноте, зажимала ему рот, чтобы Николай не услышал его всхлипов, и шептала, что в мире есть не только боль. Я пыталась привить ему хоть каплю нежности, пока его отец вбивал в него ярость и потребность в тотальном контроле.

Эти беседы открыли мне страшную истину: Демьян не просто подражал отцу, он был его искалеченным продолжением. Его одержимость мной была единственным способом, который он знал, чтобы удержать то, что ему дорого. Он боялся потерять меня так же, как терял всё в детстве, и этот страх превращал его в зверя.

К концу второй недели я поняла, что эта свобода — самая изощренная форма контроля. Он лишил меня почвы под ногами, заставив саму искать его тень, саму гадать, что он замышляет. И когда этот человек, Максим, появился в гостиной, я не выдержала. Мне нужно было увидеть живого человека, услышать голос, который не был частью этого выверенного заговора молчания.

Теперь, когда Демьян снова ворвался в мою комнату, принося с собой запах грозы и своей безумной ревности, я ощутила почти облегчение. Игра в прятки закончилась. Я снова надела маску «куклы», прося о выходе в город, потому что знала: он изголодался по моей покорности так же сильно, как я — по глотку воздуха вне этих стен.

Я подошла к нему, чувствуя, как внутри всё сжимается. Мои ладони легли на его плечи — я чувствовала под пальцами жесткую ткань его дорогого пиджака. Я приподнялась на цыпочки, закрыв глаза, чтобы не видеть этого хищного блеска в его зрачках. Мой поцелуй был легким, почти невесомым — я отдавала ему эту крошечную победу, чтобы получить свой час свободы.

Утро встретило меня колким холодом, пробиравшимся сквозь щели старых оконных рам. Зима уже дышала в затылок, и серое небо над поместьем обещало скорый снег. Я оделась тепло и просто: мягкий кашемировый свитер цвета слоновой кости, плотные брюки и пальто, которое не сковывало движений, а так же тонкий платок, на случай, если представится возможность сбежать. Как раз им я спрячу вои золотые волосы, которые нарочно оставила распущенными — они тяжелой волной падали на плечи, щекоча кожу и являясь главной моей приметой.

Ровно в девять я вышла к парадному входу. Черный бронированный внедорожник уже ждал, извергая клубы пара из выхлопной трубы.

— Садитесь, Лика Аркадьевна, — сухо бросил один из охранников, придерживая дверь.

Я скользнула на заднее сиденье. На переднем застыли двое — массивные, с короткими стрижками и каменными лицами. Они не смотрели на меня, но я видела в зеркале заднего вида, как их взгляды постоянно сканируют пространство. Стоило нам тронуться и выехать за ворота, как в хвост пристроилась еще одна идентичная черная машина. Мой «почетный караул». Мой конвой.

Дорога в город казалась бесконечной. Я смотрела в окно на голые скелеты деревьев, мелькавшие вдоль трассы, и чувствовала, как внутри всё дрожит от предвкушения. В кармане пальто я сжимала кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Я знала, что в этой машине, забитой датчиками, Демьян невидимо сидит рядом со мной. Его присутствие было в каждом щелчке рации, в каждом повороте руля этих наемников.

Торговый центр встретил нас искусственным теплом, блеском витрин и навязчивой музыкой. Я шла по широким коридорам, чувствуя за спиной тяжелую поступь троих охранников. Они держались на идеальном расстоянии — достаточно близко, чтобы перехватить меня за секунду, и достаточно далеко, чтобы обыватели принимали их просто за свиту богатой дамочки.

Я заходила в бутики, лениво перебирала вешалки с шелком и кружевом, но ничего не покупала. Мой взгляд скользил по вещам, не задерживаясь. Мне не нужны были их платья. Я мечтала только об одном — найти ту самую «слепую зону», тот единственный поворот или служебный вход, где эти громилы на мгновение потеряют меня из виду.

Каждый мой шаг был просчитан. Я ловила свое отражение в витринах: бледная, с лихорадочным блеском в глазах, я выглядела как птица, которая ищет щель в прутьях клетки. Я знала, что мой «час свободы» тает с каждой минутой, и эта мысль заставляла меня действовать смелее.

Проходя мимо отдела парфюмерии, я внезапно свернула в сторону дамских комнат, расположенных в дальнем конце длинного коридора. Охранники переглянулись, ускоряя шаг.

— Мы подождем здесь, — коротко бросил старший, вставая у входа в туалет.

Я зашла внутрь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В туалете было пусто и пахло хлоркой. Я подошла к зеркалу, поправила волосы, и вдруг заметила в самом углу, за кабинками, приоткрытую дверь для персонала.

«Сейчас или никогда», — пронеслось в голове.

Я метнулась к служебной двери, сердце колотилось в горле, заглушая шум торгового центра. Дрожащими руками я вытянула из рукава платок и туго повязала его на голову, пряча под воротник пальто свои золотые пряди. Рывок — и я в холодном, пахнущем сыростью и бетоном коридоре.

Я бежала, не оглядываясь, пока не вылетела через тяжелую стальную дверь на задний двор, в узкий переулок между серыми стенами складов. Воздух здесь был колючим и горьким от выхлопных газов. Я рванулась вперед, в сторону дороги, и со всего размаху врезалась в чью-то широкую грудь.