Лизавета Петровна готовилась устроить грандиозный скандал своему дорогому помощнику и любимому приемному деду. Ну, как скандал. Хотя бы ногами потопать и пытаться не заржать, как полковая лошадь. Сегодня утром Лиза после двух недель жизни в пустой деревне выяснила, что деревня совсем даже не заброшена, как говорил Акимыч. Заброшен был тот небольшой аппендикс, что уходил от основной деревни налево от дороги, где и окопались наши отшельники. А остальная деревня жила и процветала за поворотом, даже не догадываясь, что Лиза их всех на кладбище отправила. Может, для деда Василия старая деревня и была единственным местом, что имела право зваться Маурино, но Лиза-то куда смотрела? Новая деревня была небольшой, домов на 30, но тут были и магазин, и фельдшер. Зоотехник тоже кстати там жил. В общем, всемирный заговор против совершенно не интересующейся окружающим миром Лизаветы.
От дома до города ездила на такси. Выбиралась со своего участка только разок на кладбище, а остальная деревня даже не подозревала о новой собственнице, пока к ней не перебрались строители кладбищенские. Неугомонная Ленка все и выяснила. Сначала она захотела приготовить борщ, отправила оператора за провизией, но у Витали, как назло, машина приказала долго жить в десяти метрах от забора. Потом ответственная за кухню домогалась до Матвея Иваныча, чтоб тот ее быстренько довез до Фоминска в магазин и обратно. Умудренный семейной жизнью дядька это дело пресек на корню и предложил на выбор: прогуляться пешком до магазина либо вызвать такси.
— А здесь еще и магазин есть? — удивилась Елена Кошеваристая, прикидывая в уме, что таскать от магазина до такси продукты на пятерых мужиков слабой женщине ну совсем не комильфо.
— А как же. Какая ж деревня без магазина. Это вы тут в медвежьем углу, а так, минут 20 ходу и на месте. В итоге, выдвинулись втроем: Лиза, Ленка и ослик для провианта по имени Виталя. Акимыч куда-то ушел по своим делам, оставив телефон дома на зарядке. Ветеринар был вне зоны доступа, и Лиза подумывала, не зайти ли ей к нему самой. Хотя он, наверное, на ферме — при такой работе выходных не бывает.
Первая экскурсия вышла познавательной. Домики в новой деревне выстроились по единственной улице. Аккуратные заборчики, палисадники и яблони, что начинали уже покрываться розовой пеной цветов. Магазин был в одном здании с почтой, пусть небольшой, но с разнообразным ассортиментом и приветливой продавщицей. Набирая полные сумки под печальные вздохи ослика, Лиза спросила, не знает ли дама за прилавком, где живет зоотехник Иван Федорович. Думала, может, зайти записку оставить, чтоб Милку посмотрел, если связи нет.
— А вы для кого интересуетесь, для себя или для подруги? Он у нас товарищ неженатый, за ним уже девки наши охотиться устали. Смотрите, дамочки, как бы вам кудри не повыдергивали. Поаккуратнее. У нас народ пришлых не очень любит.
— Мы у обычных врачей наблюдаемся, это для козы для нашей, и никакие мы не пришлые. Мы тутошние, — ответила Ленка за всех, подмигнув Лизавете. — Вот, знакомьтесь: Лизавета, Кузнецовой Маланьи внучка.
— Так это та самая чудная писательница, которая мужиков с кладбища у батюшки увела и дом бабки Милы поднимает? — продавщица наклонилась через прилавок, рассматривая Лизу как диковину. — Эх, нехороший это дом, девочки. Не было в нем счастья, порченный он. Как беда там стряслась, так бабка твоя одна свой век доживала.
— А что с домом не так? — уцепилась за информатора Елена Дознаватель.
Покупателей других в лавке не было, а языками почесать с новенькими продавщице, похоже, очень хотелось. После недолгих уговоров они узнали от местной сплетницы, что до войны хозяйство было крепкое, но немец всю деревню пожег. От большой семьи осталась мать лежачая да две дочки — Милка да Анька. Погодки или близняшки, никто и не вспомнит. А когда тут совхоз заново поднимать стали, то они сначала вроде доярками пошли, а потом Анька в конторе зацепилась, а там уже на бухгалтера учиться ездила. А Маланья так тут при ферме и была, вроде фельдшеру помогала. Лекарств особо не было, он больше травы лекарственные собирал, скотину и людей ими пользовал, а она за ним. Так бы и сладилось. Мужик видный был, хоть и хромой после войны, но Анька тоже Ивана приметила. Мужиков после войны маловато осталось, каждый наперечет. Вот и пробежала меж сестрами кошка черная. Чего только не было. С дома Анька съехала, сначала в общежитие, а потом, как Маланья пропала, так и совсем в город. Ивана с собой уманила, спивался он тут, но долго не протянул и в городе. Видать, крепко Милку любил. Так бы и забылось все, но аккурат лет через 20 появляется в селе женщина и в дом заселяется, говорит, что Маланья, что не утопла она под мостом, а памяти лишилась, и течение ее далеко унесло. Вот и жила у чужих людей, а как вспомнила все, так и вернулась. Документы ее нашлись, с председателем сама договаривалась. Вот и жила одна. Сестра сюда больше ни ногой, а дочка ее разок только приехала, да Милка ее спровадила. Так что не было у бабы Милы детей, врать-то оно нехорошо. Деревня все помнит. Откуда это внучка появилась самоназванная — непонятно.
Тут уже Лиза в разговор вступила:
— Я та самая внучка бабы Ани, что в деревню на лето приезжала разок. Мамку не приняла, а меня приняла. Вот такая история.
Вышли озадаченные, а Ленка возьми и скажи:
— Я ж балда письма твои расшифровала. Они у меня в сумке вместе с оригиналами. Это тебе твоя баба Мила писала. Сначала почаще, а потом может пару писем в год. Тебе, наверное, их и не показывали.
— О как! — вырвалось у Лизы. — Прямо семейные скелеты в шкафах. Нет, конечно, я и не знала про них. Как один раз отвезли сюда, так больше и не отправляли.
— Сейчас вернемся, я тебе их отдам, они в рюкзаке лежат. Чего-то вчера забыла я совсем.
— Да уж, вчера тот еще денек был, — поддакнул Виталя, таща несколько сумок в руках и рюкзак за спиной. Елена Мстительная, похоже, решила отыграться слегка за его вчерашние съемки. Лиза в их корпоративные дрязги благоразумно решила не влезать. Хотят, пусть играются.
Лизавета шла, поглощенная семейной историей, в своих мыслях. Многое из поведения бабы Милы и матери становилось понятнее. Стоит ли вскрывать старые нарывы, она пока была не уверена, но с бабушкой точно поговорит, а с матерью как сложится. Письма еще прятали, что за мылодрама?
Отставшие Ленка с оператором что-то обсуждали про постановку кадра и свет. Лиза еще мельком подумала, что горбатого могила исправит. Так неспешно и подошли к своему развалившемуся забору.
— Опять у нас какое-то «кино и немцы».
Лиза ускорила шаг. У дома слышался разговор на повышенных тонах.
— Святым воинством клянусь тебе, соберем мы денег на эту часовенку. Но ты ж тоже понять должен. Народ уже раз собирал, второй раз куда как сложнее будет, — заходился молодой батюшка в рясе, стоя перед насупившимися рабочими.
Рядом терся дед Василий, не примыкая ни к одной из противоборствующих сторон. Главный из работяг только бороду выставил вперед.
— Мы свое слово держим, сказали, до Покрова поставим, значит, поставим, но за «спасибо», прости, святой отец, мы тебе уже фундамент поставили. Материалов нет, зарплаты нет. Ты нам предлагаешь святым духом питаться что ль, или по деревням побираться пойти? Нас дома в Мышковичах тоже жены и дети ждут, ты им чего предлагаешь привезти — спасибо на словах?
— Батюшка, а давайте чайку поставим? — Акимыч, видя, что переговоры в очередной раз зашли в тупик, пытался разрядить обстановку. Увидев девчонок и Виталю, обрадовался, взмахом руки подзывая последнего.
— Пионэрия, ну-ка подь сюды! Вот когда нужен, его днем с огнем не сыщешь. Иди, иди, разговор есть.
— Здравствуйте! — поздоровались хором Ленка с Лизой, растерянно стоя около брошенных сумок.
— Отец Сергий. Доброго дня, — представился батюшка, не раздумывая, забрал сумки у поднявшей их было с земли Лизы. — Давайте помогу.
Потом подошли хмурые мужики и отняли пакеты. Под предводительством Елены-Кошеварки утащили все на кухню. Лиза осталась у березовой скамейки с местным попом один на один. История религий была у нее не самым любимым предметом в институте, в жизни условно крещеная, из праздников знала Пасху, Масленицу и Рождество. Остальная культовая жизнь была ей неинтересна и проходила обычно мимо.
