Даниил кивает. Серьезно, без улыбки.

— Не отпустим тебя одну. Не сегодня. Не хочу отпускать тебя…

Не сегодня.

Два слова, которые значат больше, чем должны.

Я должна отказаться. Поблагодарить, попрощаться, пойти своей дорогой. Вернуться в свой номер с огромной кроватью для двоих, с холодными простынями, с тишиной, которая будет звенеть в ушах.

Но шампанское кружит голову — приятно, мягко. Даниил все еще держит меня за талию — или уже нет, но я все еще чувствую его руку, тепло его пальцев. А в груди — что-то теплое, что-то живое, чего не было так давно, что я уже забыла, как это — чувствовать.

— Ладно, — говорю я. — Но только на немного.

Дамиан ухмыляется — широко, хитро, с тем выражением, которое обещает неприятности.

— Конечно. На немного.

Забираем из ресторана две бутылки шампанского — запотевшие, холодные, — сырную тарелку, завернутую в пластиковый контейнер, и что-то шоколадное, название чего я не запомнила. Дамиан несет все это, как трофеи с охоты.

Дорога к домику — сплошное приключение. Тропинка узкая, притоптанная, но скользкая — снег под ногами спрессовался в лед. Сугробы по бокам — по щиколотку, по колено. Мои каблуки — враги номер один.

Дамиан идет впереди, освещая путь фонариком на телефоне. Луч прыгает по снегу, выхватывает деревья, камни, чьи-то следы.

Даниил — рядом со мной. Плечо к плечу.

— Обопрись, — говорит он, когда я в очередной раз поскальзываюсь. Нога уходит вбок, я хватаюсь за воздух, он подставляет руку.

— Я справлюсь…

— Мира.

Мое имя в его голосе звучит иначе. Мягче. Теплее. Как будто он пробует его на вкус.

Вздыхаю. Сдаюсь. Опираюсь на его руку — твердую, надежную. Он накрывает мои пальцы своими — теплыми даже сейчас, даже на морозе — и ведет.

Как тогда, пять лет назад.

Когда мы возвращались с вечеринки через весь университетский кампус. Три часа ночи, я в туфлях на шпильках, он — пьяный, но заботливый. Вел меня через лужи, через грязь, через темноту. Нес на руках последние сто метров, когда я сломала каблук.

Откуда он помнит, как это делать?

Откуда я помню, как это чувствуется?

— Пришли! — Дамиан останавливается у небольшого домика. Голос звенит в морозном воздухе.

Домик — уютный, деревянный, с огромными панорамными окнами, которые занимают почти всю стену. Он похож на что-то из журнала — из тех, где показывают жизнь, которая бывает у других.

Дамиан открывает дверь — замок щелкает, петли тихо скрипят — и нас обнимает тепло. Оно накрывает мгновенно, обволакивает, проникает под одежду. Камин уже горит — видимо, оставляли тлеть угли, когда уходили — и комната наполнена мягким золотистым светом. Пахнет дровами, смолой, чем-то пряным.

Внутри — просто, но со вкусом. Так, как бывает, когда люди знают, чего хотят, и могут себе это позволить.

Большой диван — серый, мягкий, заваленный подушками разных размеров и цветов. Пушистый ковер перед камином — белый, похожий на снег, только теплый. Открытая кухня с барной стойкой из темного дерева. Лампы с теплым светом. Книги на полках.

И вид — господи, вид…

Горы за стеклом — черные силуэты на фоне звездного неба. Звезды — крупные, яркие, такие, каких не бывает в городе. Снег искрится внизу, освещенный редкими фонарями. Редкие фейерверки все еще расцветают над долиной — уже не залпами, а одиночными всполохами.

— Ого, — выдыхаю я. Слово кажется недостаточным. Ничтожным.

— Нравится? — Дамиан уже открывает шампанское. Проволока слетает, пробка летит в потолок с веселым хлопком. — Мы снимаем на весь сезон. База для работы. И для жизни.

— Это... вау. — Все еще недостаточно. Но других слов нет.

Даниил помогает мне снять пиджак — его пальцы касаются моих плеч, и я чувствую каждое прикосновение. Вешает на крючок у двери, рядом со своей курткой.

— Садись, — кивает на диван. — Ноги, наверное, замерзли.

Замерзли. Очень. Я уже не чувствую пальцев.

Сажусь. Диван принимает меня — мягко, нежно, как объятие. Скидываю туфли — мокрые, жалкие, они падают на пол с влажным звуком. Ступни красные, ледяные, почти синие у ногтей.

— Держи, — Дамиан появляется с пледом. Большой, клетчатый, шерстяной. Накидывает мне на плечи — осторожно, как больной. Сует в руки бокал — полный, холодный, с пузырьками, которые щекочут пальцы. — Согревайся.

Заворачиваюсь в плед. Он пахнет чем-то хвойным — как елка, как лес, как детство. Тяжелый, теплый, он давит на плечи, но это хорошее давление. Защита.

Даниил садится рядом. Не вплотную, но близко. Достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела. Достаточно далеко, чтобы это казалось случайностью.

Дамиан устраивается в кресле напротив. Забрасывает ногу на ногу, откидывается назад.

— За новый год, — говорит он, поднимая бокал. Свет камина играет на стекле, на его лице, на его улыбке. — Часть вторая.

Чокаемся. Звон — тише, чем в ресторане. Ближе.

Пью. Шампанское согревает изнутри — или это камин, или плед, или что-то еще.

Огонь потрескивает. Языки пламени танцуют, отбрасывают тени на стены, на потолок. За окном — звезды, горы, тишина. Такая тишина, какой не бывает в городе. Такая, которая не давит — обнимает.

Здесь тепло.

Здесь спокойно.

Здесь…

Здесь я чувствую себя живой.

Впервые за долго — живой. Не существующей, не функционирующей — живой.

— Так странно, — говорю я тихо. Слова выходят сами, без разрешения. — Вчера я была... — замолкаю, не зная, как закончить. Разбита. Уничтожена. Уверена, что никогда не будет лучше.

— А сегодня? — спрашивает Даниил. Его голос — низкий, мягкий в тишине.

— Сегодня... — смотрю на огонь. Он гипнотизирует — оранжевый, красный, желтый, танцующий. — Сегодня лучше. Неожиданно лучше. Странно лучше.

— Это мы умеем, — Дамиан подмигивает. — Делать неожиданно лучше. Это наша суперспособность. Особенно после того, как чуть не убьем на склоне. Чувство вины творит чудеса.

Смеюсь. Легко, без горечи, без той болезненной ноты, которая была раньше.

— Худший способ знакомства, знаешь.

— Или лучший, — Дамиан пожимает плечами, и улыбка становится мягче, теплее. — Запоминается же. Через двадцать лет будешь рассказывать внукам: «А потом меня чуть не сбили два идиота на снегоходах».

— Если доживу.

— Доживешь.

Даниил молчит. Смотрит на огонь, крутит бокал в пальцах — медленно, задумчиво. Свет играет на его лице, рисует тени под скулами, золотит волосы.

— Знаешь, — говорит он наконец, и его голос звучит иначе. Тяжелее. Серьезнее. — Я часто думал о том дне.

— Каком?

Хотя я знаю. Уже знаю.

— Когда я уехал.

Сердце пропускает удар. Буквально — я чувствую паузу, провал, а потом — резкий удар, который отдается в горле.

— Дан...

— Зря я тогда уехал, — он поворачивается ко мне, и в его глазах — отблески пламени, тени, что-то темное и серьезное, что-то, что он держал внутри долго. — Зря оставил тебя. Нужно было... не знаю. Остаться. Уговорить. Перенести контракт. Что-то сделать. Что угодно.

В комнате становится тихо.

Даже огонь, кажется, перестает потрескивать. Даже ветер за окном стихает.

— Это было пять лет назад, — говорю я. Голос не слушается — ломается, дрожит. — Мы были... мы были юными, Дан.

— И я жалею все пять лет, — отвечает он. Просто. Честно. Без драмы, без надрыва — просто факт. — Каждый чертов день. Просыпаюсь и думаю — что было бы, если бы… Засыпаю и думаю — что было бы, если бы. Это... — он замолкает, ищет слова. — Это не проходит.

Дамиан тихо встает. Движение почти бесшумное — только половица скрипит под ногой. Бормочет что-то про «еще шампанского» и исчезает на кухне. Деликатно. Понимающе. Давая нам пространство.

Мы остаемся вдвоем.

Даниил и я.

Огонь, горы, звезды.

И слова, которые висят в воздухе между нами — тяжелые, горячие, невозможные.

Слова, которые меняют что-то. Слова, после которых нельзя вернуться назад.

— Конечно зря, — говорю я, и голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Ты разбил мне сердце, Дан. Знаешь об этом?