Свет отражается в стеклах, в бокалах, в глазах людей вокруг.

Пять. Четыре.

Сердце стучит громче, чем голоса вокруг. Я слышу его — гулко, отчетливо, в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Тех самых, которые держит Даниил.

Дамиан улыбается — широко, по-мальчишески, с ямочками на щеках, которых я не замечала раньше. Он поднимает бокал, и шампанское плещется в его пальцах.

Три. Два.

Даниил сжимает мои пальцы. Легко, но ощутимо. Сигнал, сообщение, обещание — что-то, чему я не могу дать название.

Я вдыхаю. Глубоко. Полной грудью. Воздух пахнет шампанским, хвоей, чужими духами и чем-то неуловимо праздничным — надеждой, может быть.

Один.

Мир замирает на долю секунды — та самая пауза между вдохом и выдохом, между старым и новым, между тем, что было, и тем, что будет.

— С Новым годом!

Ресторан взрывается криками, звоном бокалов, музыкой. Оркестр грянул что-то торжественное, кто-то запел, кто-то целуется — долго, страстно, не стесняясь. Кто-то обнимается — друзья, семьи, незнакомцы, которые в эту секунду стали ближе. Кто-то уже пляшет между столиками, опрокидывая стулья и не замечая этого.

Хаос. Счастливый, пьяный, живой хаос.

Мы чокаемся — втроем, наши бокалы встречаются с тонким хрустальным звоном, который каким-то чудом слышен сквозь весь этот шум.

— С Новым годом, Мира, — говорит Даниил, и его глаза — светлые, почти прозрачные в отблесках гирлянд и фейерверков — смотрят только на меня. Не на толпу, не на брата, не на небо за окном. Только на меня. И в этом взгляде столько всего, что я не могу — не хочу — расшифровывать.

— С Новым годом, — вторит Дамиан, и его голос теплый, искренний. — За лучший год в твоей жизни. За год, который все исправит.

Пью. Шампанское щекочет горло — тысячи крошечных пузырьков лопаются на языке, на небе. Кружит голову — или это не шампанское вовсе, а все остальное.

Новый год. Новая жизнь.

И впервые за двое суток я верю, что так и будет…

— На улицу! — Дамиан вскакивает, едва не опрокинув стул. Тот качается, грозит упасть, но чудом устает на ножках. — Фейерверки, быстро! Главный залп через десять минут!

— Там снег, — возражаю я, глядя на свои туфли. Красивые, бесполезные, абсолютно не предназначенные для чего-либо, кроме ровного паркета.

— Там праздник, — он протягивает мне руку. Широкая ладонь, приглашение, вызов. — Пошли, Мира. Ты обязана увидеть, как мы попытаемся сжечь этот курорт нахрен! Это традиция.

— Это случилось один раз, — вставляет Даниил. Его голос сухой, но в уголках губ прячется улыбка.

— Два.

— Ладно, два. Но во второй раз это был не совсем пожар. Скорее... интенсивное тление…

Смеюсь. По-настоящему, от души — грудь вибрирует, звук вырывается свободный, неконтролируемый. Я даже не помню, когда смеялась так в последний раз. При Игоре? Вряд ли. Он не любил, когда я смеялась громко. «Ты привлекаешь внимание», говорил он. Как будто это что-то плохое…

Беру руку Дамиана, поднимаюсь. Каблуки — красивые, высокие, тонкие, как иглы — тут же напоминают о себе. Нога подворачивается, я качаюсь, мир на секунду уходит из-под ног.

— Осторожно, — Даниил оказывается рядом мгновенно. Его рука — на моем локте, твердая, надежная. Он держит так, будто я хрустальная и одновременно. — Не хватало еще раз сбить тебя. В этот раз — буквально.

— Ха-ха.

Но я опираюсь на его руку. Позволяю себе опереться. И это... приятно. Надежно. Как что-то, о чем я забыла. Как что-то, чего у меня не было три года…

Мужского внимания и заботы? Вероятно.

Улица встречает нас морозом — он кусает щеки, забирается под пиджак, обжигает легкие. Встречает смехом — десятки, сотни людей, высыпавших из ресторанов, баров, домиков. Встречает грохотом салютов, от которого вибрирует воздух, вибрирует земля, вибрирует что-то внутри.

Небо над горами полыхает — зеленое, красное, золотое, синее. Снег искрится в отблесках, превращается в россыпь драгоценных камней — словно кто-то рассыпал крошечные бриллианты. Люди кричат от восторга, задирают головы, снимают на телефоны, обнимаются.

Волшебство.

Настоящее, без дураков, новогоднее волшебство.

Такое, в которое перестаешь верить, когда вырастаешь. Такое, которое считаешь выдумкой — пока не оказываешься посреди него.

— Держи, — Дамиан сует мне бенгальский огонь. Тонкая палочка, холодный металл. — Зажигай.

Он чиркает зажигалкой — раз, два — и огонек оживает. Вспыхивает, разгорается, начинает плеваться искрами. Золотые, белые, они разлетаются во все стороны, шипят, тают в морозном воздухе, оставляя за собой тонкие следы дыма. Я невольно улыбаюсь.

Поднимаю руку. Черчу огнем круги, восьмерки, какие-то знаки, которые не значат ничего. Искры падают на снег — и гаснут, маленькие звезды, которые жили одну секунду.

— Загадай желание! — кричит Дамиан сквозь грохот очередного залпа. Небо над ним — красное, от всполохов фейерверков, как кровь, как вино, как мое платье.

Желание…

Закрываю глаза. Темнота за веками — оранжевая от огня, пульсирующая.

Быть счастливой.

Простое желание. Детское почти. Такое, за которое стыдно перед взрослыми.

Просто — быть счастливой. Без оглядки на других. Без страха. Без необходимости уменьшаться, чтобы кто-то чувствовал себя больше. Без…

Каблук скользит. Предательски, внезапно. Нога уходит в сторону, мир накреняется, и я понимаю, что падаю — снова, господи, снова…

Сильные руки подхватывают меня. Обхватывают за талию, удерживают, прижимают к чему-то теплому и твердому.

— Вот поэтому я предпочитаю ботинки, — голос Даниила совсем близко, у самого уха. Его дыхание — теплое на моей холодной щеке.

Открываю глаза.

Его лицо — в нескольких сантиметрах от моего. Так близко, что я вижу каждую деталь: ресницы, припорошенные снежинками. Тонкий шрам над бровью, которого не было пять лет назад. Губы — чуть обветренные от мороза. Белые волосы, в которых тает снег.

И глаза — темные в полумраке, не серые сейчас, а почти черные. Только искры фейерверков отражаются в них — красные, зеленые, золотые. Как будто внутри него горит что-то.

— Спасибо, — говорю я. Голос чуть хриплый, чуть дрожащий. От холода. Только от холода.

— Всегда.

Одно слово. Простое, короткое. Но в нем — тяжесть. Обещание. Что-то большее.

Он не отпускает. Его руки — все еще на моей талии, все еще держат.

Я не отстраняюсь. Не хочу. Не могу.

— Эй! — Дамиан появляется рядом, разрушая момент. Вламывается в него — радостный, шумный, совершенно не замечающий, что именно он прервал. — Смотрите, большой салют запускают!

Небо вспыхивает серебром — огромный цветок, расцветающий над горами. Лепестки разворачиваются медленно, величественно, рассыпаются на тысячи искр. Я задираю голову, смотрю, как они падают вниз — медленно, как снежинки, как слезы, как что-то великолепное, чему нет названия.

Даниил придерживает меня за талию. Не отпускает. Его рука — теплая даже сквозь пиджак, даже сквозь холод, я чувствую каждый его палец.

— Красиво, — шепчу я. Слово вырывается облачком пара.

— Очень, — отвечает он. Голос низкий, тихий.

И я не уверена, что он говорит о фейерверке.

— А теперь в домик! — объявляет Дамиан через полчаса, когда мы замерзаем окончательно. У меня ледяной нос. Пальцев не чувствую. Зубы начинают стучать, как бы я ни пыталась это скрыть. — У нас там камин, вино и отсутствие снега в ботинках.

Смотрю на свои туфли. Они тоже промокли насквозь. Темные пятна на коже, вода хлюпает при каждом шаге. Завтра — на выброс. Если вообще выживув этом сумасшествии.

— Я, наверное…

Пойду к себе. В свой номер. С огромной кроватью для двоих, которая будет давить на меня всю ночь.

— Никаких «наверное», — перебивает Дамиан. — Ты идешь с нами. Иначе замерзнешь по дороге, и нам придется объяснять полиции, почему мы сначала чуть не сбили тебя, а потом бросили умирать на снегу. Правда, Дан?