Первая слеза падает прямо в бокал раньше, чем я успеваю ее остановить.

Черт.

Вытираю глаза салфеткой — белой, накрахмаленной, с вензелем отеля. Но слезы не слушаются. Они никогда не слушаются. Они катятся по щекам, размывая стрелки — те самые, идеальные, хоть и нарисованные с третьей попытки. Капают на скатерть. На руки. В бокал.

«Ты должна была остаться в номере, — думаю я зло. На себя. На него. На весь этот проклятый праздник. — Заказать еду, напиться в одиночестве, выплакаться в подушку. А не сидеть здесь, в платье за треть зарплаты, и рыдать на весь ресторан.»

Официант проходит мимо, бросает сочувственный взгляд. Я делаю вид, что не замечаю. Делаю вид, что рассматриваю что-то за окном. Делаю вид, что все в порядке.

За окном снег кружится все быстрее. Музыка становится громче. Смех — пронзительнее. А я…

Я сижу в гордом одиночестве. В вечернем платье и пиджаке. С бокалом шампанского. С размазанной тушью и ощущением, что мир рушится.

С Новым годом, Мира.

С чертовым новым годом.

Сейчас.

Шампанское приносят быстро — и три новых бокала, запотевших, покрытых мелкой испариной, с ленивыми пузырьками, которые поднимаются вверх неторопливо. Свет свечей преломляется в стекле, и кажется, что внутри каждого бокала танцует маленькое золотое пламя.

Дамиан разливает сам — уверенно, привычно, как человек, который делал это тысячу раз. Тонкая струйка падает в бокал, пена поднимается и опадает. Даниил смотрит на меня так, будто пытается прочитать мысли — внимательно, цепко, не отводя глаз. Взгляд, от которого хочется спрятаться. Или, наоборот, — раскрыться.

Я отвожу глаза. Смотрю на скатерть, на свои руки, на что угодно, кроме этих светлых глаз, которые видят слишком много.

— За знакомство, — Дамиан поднимает бокал, и свет играет на его запястье, на тонком кожаном браслете. — Или за воссоединение. Вселенная, похоже, решила, что мы все же должны были встретиться.

— За то, что не сломала лыжу, — добавляю я, и это почти шутка. Почти — потому что голос все еще хриплый от недавних слез, и слова царапают горло.

Даниил усмехается. Уголок губ приподнимается — едва заметно, но я замечаю.

— За это тоже.

Чокаемся. Я пью — и понимаю, что это шампанское лучше того, что я заказывала. Намного лучше. Вкус раскрывается на языке — сначала кислинка, потом что-то фруктовое, персиковое, и долгое, бархатное послевкусие. Пузырьки щекочут небо, и я чувствую, как тепло спускается в грудь.

— Дорогое? — спрашиваю, кивая на бутылку. Темное стекло, золотая этикетка, название, которое я не могу прочитать в полумраке.

— Достаточно, — Дамиан пожимает плечами с той небрежностью, которая выдает людей, привыкших к хорошим вещам. — Мы же чуть не убили тебя. Это как минимум тянет на премиальный брют.

Фыркаю. Почти смеюсь — и сама удивляюсь этому звуку. Он кажется чужим, забытым. Когда я смеялась в последний раз? По-настоящему, чтобы Игорь не спрашивал, “что случилось”?

Даниил наклоняется ближе и я чувствую его запах. Что-то древесное, теплое, с нотами кедра и чего-то дымного. Совсем не похожее на одеколон Игоря — тот был резким, цитрусовым, всегда слишком сильным. А этот... этот хочется вдыхать.

Не думай о нем.

— Ты изменилась, — говорит Даниил. Не спрашивает — констатирует. Голос низкий, глубокий, и от него что-то вибрирует внутри. Что-то, о чем я забыла.

— Пять лет прошло.

— Не в этом дело, — он крутит бокал в пальцах, и я замечаю, какие у него руки. Большие, с длинными пальцами, ухоженные, но не холеные. — Ты стала… тише.

Это бьет больнее, чем должно.

Слово проникает под кожу, находит что-то болезненное, нажимает. Я чувствую, как сжимается грудь, как перехватывает дыхание — на секунду, на долю секунды.

Тише. Меньше. Удобнее.

Как он заметил за пять минут то, чего я не видела три года?

— Люди меняются, — говорю я и делаю большой глоток. Шампанское обжигает горло — или это что-то другое, что-то, что снова подступает изнутри.

— Не всегда к лучшему.

Дамиан кашляет — негромко, но отчетливо. Бросает на брата предупреждающий взгляд, который я ловлю краем глаза.

Хватит. Не лезь. Не сейчас.

— Дан, может, не будем…

— Все нормально, — перебиваю я. Голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Он прав.

Он прав, и это хуже всего.

Повисает пауза. Неуютная, тяжелая. Я чувствую ее физически — давление воздуха, который вдруг стал гуще. Звуки ресторана — смех, музыка, звон посуды — кажутся далекими, приглушенными.

За окном небо расцветает фейерверками — кто-то решил начать праздновать раньше полуночи. Зеленые, красные, золотые всполохи разрывают темноту, отражаются в наших бокалах, в глазах Даниила, в зеркальной поверхности ведерка со льдом. На мгновение все вокруг становится цветным, праздничным — а потом снова гаснет, и остается только теплый полумрак.

— Расскажите что-нибудь, — прошу я. Голос звучит почти умоляюще, и я ненавижу это. — О себе. О вас. Что угодно.

Мне нужно отвлечься. Мне нужно думать о чем-то кроме...

Кроме того, как он целовал ее. Кроме рыжих волос, рассыпанных по его плечу. Кроме трех лет, которые оказались ложью…

— Мы открыли свой бизнес, — Дан подхватывает тему с благодарной готовностью, и я чувствую его облегчение. Он не любит тяжелые разговоры — это было заметно и пять лет назад. Вечный миротворец. — Экстремальный туризм. Горные маршруты, хели-ски, фрирайд. Водим группы по всем Альпам — Австрия, Швейцария, Франция.

— Поэтому снегоходы?

— Поэтому снегоходы, — кивает Дамиан, и улыбка становится шире, теплее. Тема, в которой он явно чувствует себя уверенно. — Проверяли трассу для завтрашней группы. Новый маршрут, нужно было убедиться, что снег лег нормально. И немного... увлеклись.

— Гонялись, как идиоты, — уточняет Даниил. Голос сухой, но в глазах мелькает что-то похожее на веселье. — Можешь так и сказать. Два взрослых мужика, владельцы компании, носятся по склону, как подростки. Очень профессионально.

Дамиан закатывает глаза — жест настолько похожий на мой, что я невольно улыбаюсь. Губы растягиваются сами, без разрешения, и это странное чувство — улыбаться не потому что надо, а потому что хочется.

— Братья, — вздыхает он с притворным страданием. — Вечная конкуренция. Он старше на три минуты и никогда не дает мне забыть.

— Я помню.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. И воспоминания просыпаются в памяти неосознанно. Лето пять лет назад, горное озеро, эти двое, спорящие о том, кто первый доплывет до буйка. Тогда я видела Дамиана первый раз, сегодня второй. Солнце, смех, ощущение, что впереди — вся жизнь…

Где та девочка, которая прыгала в холодную воду и не боялась ничего?

Даниил смотрит на меня, и в его светлых глазах мелькает что-то похожее на сожаление. Или на узнавание.

— Тогда помнишь, почему мы расстались?

Помню.

Он уезжал. Контракт в Швейцарии, год работы инструктором. Хорошие деньги, отличный опыт, шанс, который нельзя упустить. Я не хотела ждать. Или не умела. Или просто боялась — боялась, что он встретит кого-то там, в своих горах, кого-то смелее, ярче, свободнее.

Ирония в том, что ты все равно осталась одна. Только пять лет спустя и с гораздо большей болью.

— Ты уехал.

— А ты не поехала со мной.

— Мне было двадцать два, Дан. Я училась. У меня был диплом, практика, вся жизнь была... — привязана к одному месту. К одному плану. К страху что-то изменить.

— Знаю, — он отпивает шампанское, и я смотрю, как двигается его горло. — Я не виню. Никогда не винил.

«Зато я виню, — думаю я. — Себя. За многое. За то, что не рискнула. За то, что выбрала безопасность — и получила Игоря. За то, что разменяла огонь на удобство.»

Приносят устрицы — огромное блюдо со льдом, такое большое, что официанту приходится нести его двумя руками. Раковины лежат на подушке из колотого льда, между ними — дольки лимона, ярко-желтые на белом, веточки укропа, какие-то фиолетовые цветы. Красиво. Как натюрморт. Как что-то из другой жизни — той, где люди не плачут в ресторанах в канун Нового года.