Лопаты нет.

Конечно нет. С чего бы ей там быть? Это же Игорь занимался машиной. Игорь проверял багажник. Игорь возил ее на СТО…

Я стою посреди горной дороги, в туфлях на каблуках, в слезах, с красным носом и трясущимися руками, и понимаю, что моя жизнь — это плохая комедия. Или плохая драма. Или и то, и другое одновременно.

Смеюсь. Или плачу. Или и то, и другое.

Следующие двадцать минут я откапываю колеса руками. Голыми руками, потому что перчатки — в кармане пальто, которое осталось на заднем сиденье. И я слишком упряма, слишком зла, слишком по горло сыта всем этим, чтобы остановиться и подумать логически.

Снег жжет кожу, пальцы немеют, холод пробирается под ногти. Я рою, как собака, отбрасывая снег в стороны, ломая ногти, царапая костяшки о лед.

«Хорошо, — думаю я остервенело. — Больно — это хорошо. Злость — это хорошо. Лучше злость, чем эта пустота.»

Когда машина наконец трогается, мои пальцы красные и онемевшие, ногти обломаны, а я — злая настолько, что могла бы растопить этот чертов снег взглядом. Или Игоря.

Игоря — точно.

Сажусь обратно за руль. Включаю печку на максимум. Прижимаю руки к воздуховоду, и когда кровь начинает возвращаться в пальцы, боль такая, что я почти кричу.

Но еду.

Курорт встречает меня рассветом.

Я останавливаюсь на смотровой площадке и какое-то время просто смотрю, забыв дышать.

Розовое небо, нежное, как акварелью нарисованное. Золотые вершины, тронутые первыми лучами солнца. Искрящийся снег — миллионы крошечных бриллиантов, рассыпанных по склонам. Открыточная красота, от которой должно захватывать дух.

Мой дух слишком занят рыданиями, чтобы захватываться. Или слишком пуст. Я смотрю на эту красоту и чувствую только усталость — глубокую, костную, такую, которая не лечится сном.

Заселяюсь. Администратор смотрит на меня с плохо скрытой тревогой — наверное, я выгляжу как персонаж фильма ужасов. Красные глаза, опухшее лицо, всклокоченные волосы, и эти чертовы офисные туфли, мокрые насквозь.

— Вам нужна помощь? — спрашивает она осторожно.

— Только ключ от номера.

Номер действительно с видом на склон — огромное панорамное окно, настоящий камин, кровать размером с мою старую комнату. Белоснежное белье, пушистые подушки, на столике — ваза с еловыми ветками и шишками.

Для двоих.

Все здесь — для двоих. Два халата на вешалке. Два комплекта тапочек. Два бокала для шампанского.

Я швыряю чемодан на эту кровать и падаю рядом, лицом в подушку.

Слезы находят меня снова. Тихие на этот раз, усталые. Я плачу, пока не засыпаю, а может, засыпаю, пока плачу — граница размывается, и я проваливаюсь в темноту.

Просыпаюсь от того, что солнце бьет в глаза.

Яркое, настойчивое, наглое. Оно пробивается сквозь огромное окно и заливает комнату золотом, и никуда от него не деться.

Часы показывают одиннадцать. За окном — идеальная погода. Небо такое синее, что больно смотреть. Склон искрится, по нему скользят разноцветные точки лыжников. Где-то смеются дети. Жизнь продолжается.

Без меня.

Лежу, уставившись в потолок. Белый потолок с лепниной. Красивый. Чужой.

«Можно провести весь день здесь, — думаю я. — Заказать еду в номер. Плакать. Жалеть себя. Листать его фотографии в телефоне, пока глаза не вытекут.»

Телефон.

Достаю его из кармана — экран в уведомлениях. Игорь: пять сообщений, три пропущенных звонка. Вика, которая сама не писала мне месяцами: «Мир, ты как? Что-то случилось?»

Откуда она знает?

Неважно.

Или…

Я сажусь на кровати. Тело протестует — все болит: спина, плечи, бедра. Голова гудит.

Или можно встать, надеть лыжи и вспомнить, кем ты была до Игоря.

Закрываю глаза. Воспоминание приходит само — яркое, теплое, пахнущее хвоей и папиными сигаретами.

Мне двенадцать, и папа впервые ставит меня на лыжи.

Склон кажется бесконечным — уходит вниз, вниз, вниз, в белую пропасть. Снег — скользким, предательским. Лыжи — неуправляемыми, чужими, будто приросли к ногам против моей воли.

— Не бойся, — говорит папа, придерживая меня за талию своими большими руками. — Я рядом.

А я боюсь. Колени трясутся. Сердце колотится. Хочется снять эти дурацкие лыжи и убежать в домик, где мама пьет какао.

— Я упаду!

— Упадешь — встанешь, — папа улыбается, и морщинки собираются вокруг его глаз. — Все падают, Мирка. Главное — вставать.

Он отпускает меня — и я еду. Неуклюже, криво, размахивая руками.

И падаю. Капюшон полный снега, сбитые колени, мокрые варежки.

Встаю.

Падаю снова. И снова. И снова. Семь раз за первый спуск.

И встаю. Семь раз.

К концу дня я уже качусь сама — не красиво, не быстро, но сама. Ветер холодит щеки, снег скрипит под лыжами, и я хохочу от восторга, от страха, от того невозможного ощущения свободы, которое бывает только когда летишь вниз по склону.

А папа машет мне снизу — маленькая фигурка в красной куртке.

— Вот видишь! — кричит он. — Ты можешь!

Я могу.

…Открываю глаза.

Я могу.

Открываю приложение курорта, изучаю карту трасс. Пальцы все еще дрожат, но уже меньше.

Синяя — средняя сложность. То, что нужно для начала. Для того, чтобы вспомнить.

Потом, может, красная. Потом — посмотрим.

Записываю себе план — в заметках, четко, по пунктам: синяя трасса до обеда, обед в кафе на вершине (там, судя по фото, безумно красивый вид), красная после обеда, вечером — спа. Горячий бассейн. Сауна. Что-нибудь с пузырьками.

План хороший. План правильный. План не включает мысли об Игоре.

Почти не включает.

Шаг за шагом, Мира. Как тогда — на склоне. Шаг за шагом.

Первый спуск — как возвращение домой.

Стою на вершине, смотрю вниз — и тело вспоминает раньше, чем разум успевает испугаться. Ветер в лицо, холодный, чистый, пахнущий снегом и свободой. Отталкиваюсь палками — и еду.

Снег под лыжами поет — тот самый звук, хруст и шелест, который ни с чем не спутаешь. Скорость нарастает, и сердце подпрыгивает к горлу, но это другой страх — хороший, правильный, живой.

Я вспоминаю все: как держать баланс, чуть согнув колени. Как входить в поворот, перенося вес с ноги на ногу. Как дышать — глубоко, ровно, в ритме движения.

Тело помнит. Тело не предает.

Второй спуск — уже увереннее. Быстрее. Повороты четче, страха меньше.

Третий — я почти улыбаюсь. Почти.

«Ты можешь, — говорю я себе папиными словами, и голос в голове звучит его голосом. — Ты можешь, Мирка.»

Четвертый спуск. Синяя трасса, середина склона. Солнце слепит глаза, снег искрится, мир — огромный, белый, прекрасный — расстилается вокруг. Я набираю скорость, наслаждаясь тем, как все размывается по краям, как ветер воет в ушах, как...

Рев мотора.

Я не успеваю понять, откуда он — слева? справа? сзади? — как что-то врезается в меня сбоку. Удар — тупой, сильный, сбивающий с ног.

Мир переворачивается.

Снег в лицо, в нос, в рот — холодный, колючий, забивающий дыхание. Лыжа отстегивается с щелчком, палка улетает куда-то в сторону. Я кувыркаюсь — раз, два — небо и земля меняются местами — и наконец останавливаюсь, вписавшись спиной в сугроб.

Лежу. Смотрю в небо — оно синее, равнодушное, очень далекое.

Серьезно? Серьезно, вселенная?

— Какого…

Приподнимаюсь на локтях, отплевываясь от снега. Во рту — вкус крови, прикусила губу.

Два снегохода. Два человека — в шлемах, в темных комбинезонах, лиц не видно. Стоят в нескольких метрах, переминаются с ноги на ногу.

— Простите! — кричит один из них, и голос — низкий, с хрипотцой — кажется смутно знакомым, но я слишком злая, чтобы думать об этом. — Вы в порядке?