Что я здесь делаю?

Хороший вопрос. Отличный вопрос. Взрослые люди не прячутся за киосками. Взрослые люди доверяют своим партнерам. Взрослые люди...

А потом я вижу его.

Игорь выходит из кофейни — в своем сером пальто, которое мы выбирали вместе в прошлом ноябре. Я помню, как он крутился перед зеркалом, как я смеялась, как продавщица сказала: «Вы такая красивая пара». Он улыбается. Той самой улыбкой — мягкой, открытой, настоящей.

Не мне.

Рыжая.

Конечно. Конечно, это она.

Время замедляется и я вижу все с болезненной четкостью: ее рыжие кудри, выбивающиеся из-под берета. Ее смех — я не слышу его отсюда, но вижу, как она запрокидывает голову. Ее руку на его локте.

Алина из бухгалтерии. Та самая Алина, которая смотрела на меня с таким сочувствием на корпоративе, подливала мне шампанское и говорила своим медовым голоском: «Мира, ты такая молодец, так много работаешь, Игорю повезло с тобой».

Повезло.

Игорь наклоняется и целует ее.

Не в щеку. Не дружески. Он целует ее так, как целовал меня — давно, в самом начале, когда мы еще не стали «уставшей парой с планами на ипотеку». Когда он еще смотрел на меня так, будто я — центр его вселенной.

Мир вокруг меня замирает.

Звуки исчезают. Остается только этот кадр, выжженный на сетчатке: серое пальто, рыжие кудри, сплетенные силуэты. Я чувствую, как что-то внутри меня — что-то важное, несущее, как балка в старом доме — с тихим треском ломается пополам.

А потом… Ничего. Белый шум вместо мыслей.

Как, черт побери, я оказалась в машине?

Слезы текут по щекам — горячие, злые, они капают на руль, и я смотрю на них с каким-то отстраненным удивлением, будто это не мои слезы. Руки трясутся так сильно, что ключ не сразу попадает в зажигание. Я даже не помню, как дошла до парковки. Не помню, как открыла дверь. Не помню, как села.

Три года.

Три года.

Поворот направо. Какая-то улица. Какие-то машины. Мир за стеклом кажется ненастоящим, нарисованным.

Светофор. Красный.

Три года, Игорь. Три чертовых года я строила нашу жизнь, как дом — кирпичик за кирпичиком, компромисс за компромиссом. А ты…

Зеленый. Газ.

Я отказалась от повышения, потому что тебе не нравилось, что я много работаю. «Мира, мы совсем не видимся, я скучаю». Я перестала общаться с Викой, потому что ты считал ее «плохим влиянием»…

«Она разведенка, она тебя настраивает против меня».

Я перестала ходить на танцы, потому что тебе не нравился мой партнер. Я перестала... я перестала быть собой.

А ты в это время… Как долго вы оба смеетесь надо мной? Играете со мной?

Гудок сзади. Я вздрагиваю, понимая, что стою на зеленом. Сколько? Секунду? Минуту? Не знаю.

Домой. Мне нужно домой. Мне нужно... я не знаю, что мне нужно.

Квартира встречает меня тишиной и запахом его одеколона. Тем самым, древесно-пряным, который я подарила ему на прошлый Новый год.

Он повсюду.

Его кружка на сушилке — синяя, с дурацкой надписью «Лучший программист». Его тапочки у дивана, стоптанные, уютные. Его чертов свитер на спинке стула — тот самый, серый, крупной вязки, в котором он был таким домашним, таким моим.

Меня скручивает.

Я сползаю по стене прямо в коридоре, не снимая пальто, не разуваясь, и рыдаю. Громко, некрасиво, с всхлипами и соплями, с воем, который сама не узнаю. Так, как не плакала, наверное, с детства — когда умерла моя собака, когда папа уехал в командировку на полгода, когда мир впервые показал мне, что он бывает несправедлив.

Грудь разрывается от боли — настоящей, физической, будто кто-то сжимает сердце в кулаке. Горло саднит от крика. Глаза горят.

Почему? Что я сделала не так? Чем она лучше?

Телефон вибрирует в кармане.

Достаю, вытирая лицо рукавом.

Игорь.

«Буду поздно, совещание затянулось. Не жди».

Совещание. Ага. С Алиной и ее рыжими кудрями. С ее смехом и ее руками на его локте. С ее губами на его губах.

Меня снова скручивает — но уже не от боли. От ярости.

Швыряю телефон на пол.

Сижу, прислонившись к стене, смотрю на потолок. Лампа мигает — давно пора заменить. Обои в углу чуть отошли — ремонт, который мы все откладывали. Трещина на плинтусе. Пыль на люстре.

Как я раньше не видела, что все это — декорации? Что весь этот «дом» — просто съемная квартира с чужой мебелью?

И вот тогда я вспоминаю.

Горы.

Путевка, которую я купила два месяца назад — на двоих, на Новый год, сюрприз для Игоря. Горнолыжный курорт, пять дней, номер с видом на склон. Я так радовалась, когда бронировала. Представляла его лицо, когда он увидит билеты. Представляла, как мы будем кататься днем, а вечером — сидеть у камина с глинтвейном.

Он не знал. Я хотела подарить ему на годовщину — тридцатого декабря, завтра.

Иронично, да?

Смех вырывается из горла — хриплый, страшный, совсем не похожий на смех. Больше на всхлип.

Поднимаюсь с пола. Ноги не держат — держусь за стену. Иду в спальню. Достаю чемодан — тот самый, фиолетовый, который мы покупали для нашей первой совместной поездки в Турцию.

— Я никуда не поеду, — говорю я вслух, мой голос звучит странно в пустой квартире. — Это глупо. Это...

«Это именно то, что тебе нужно», — отвечает что-то внутри. Что-то, что устало молчать.

Через час чемодан собран.

Три часа ночи. Я за рулем.

Город остался позади — со своими огнями, своими счастливыми людьми, своими лживыми улыбками. Трасса пустая, темная, только мои фары режут черноту впереди, вырывая из темноты то разметку, то придорожные кусты, то силуэты деревьев.

Снег начинается где-то после второй сотни километров — сначала редкий, ленивый, отдельные снежинки кружатся в свете фар. Потом все гуще, все настойчивей, пока дорога не превращается в тоннель из белой взвеси.

Радио играет что-то новогоднее — «Last Christmas», конечно, что же еще.

I gave you my heart, but the very next day you gave it away...

— Издеваешься? — рычу я на магнитолу и тыкаю в кнопку переключения.

«All I Want for Christmas Is You».

Переключаю снова, с остервенением.

«Jingle Bells».

Выключаю радио вообще. Резко, с щелчком.

Тишина. Только шорох шин по асфальту, завывание ветра в щелях, и мое сопение — неровное, судорожное. Иногда — всхлип. Я уже не понимаю, плачу ли я еще или просто дышу.

«Ты сумасшедшая, — говорю я себе, глядя на свои руки на руле. Костяшки белые от напряжения. — Три часа ночи, одна, в горы, в истерике. Без плана. Без нормального разговора с ним… Без…»

Без него.

Да, без него. Впервые за три года — без него.

И это странным образом не пугает. Это... освобождает.

Я продолжаю ехать. Километр за километром. Снежинка за снежинкой.

Где-то на четвертом часу пути начинается подъем. Серпантин. Узкая дорога, петляющая по склону горы, с одной стороны — скала, с другой — обрыв, скрытый темнотой. Моя маленькая «Мазда» — не то чтобы покоритель гор, но она старается. Двигатель натужно гудит на поворотах, колеса иногда проскальзывают, но держатся.

Я тоже стараюсь. Держусь.

— Давай, девочка, — уговариваю я машину на особенно крутом повороте, где дорога уходит почти вертикально вверх. — Ты сможешь. Мы сможем.

Колеса буксуют.

Машина дергается, рычит — и встает.

Я буксую. Жму на газ — колеса визжат, но машина не двигается ни на сантиметр.

— Да ладно! — кричу я, ударяя ладонями по рулю. — Да ладно тебе!

Выхожу. Ветер бьет в лицо, швыряет снегом в глаза. Холод обжигает — я в офисной блузке под пальто, без шарфа, без шапки.

Снег по щиколотку. Каблуки — потому что конечно я уехала в офисных туфлях, не переодевшись. Черные лодочки на семи сантиметрах, которые утопают в снегу с каждым шагом.

— Отлично, Мира, — бормочу я, ковыляя к багажнику за лопатой, проваливаясь, хватаясь за машину. — Просто отлично. Лучший побег в твоей жизни. Достойный финал.