— В порядке?! — ору я в ответ, и голос срывается на визг. — Вы чуть не убили меня! На лыжной трассе! На снегоходах! Вы что, совсем…

— Извините, правда извините! — это второй, голос выше, моложе. — Мы не хотели...

Первый хватает его за плечо, что-то говорит — тихо, быстро, я не слышу слов, только интонацию: резкую, командную.

А потом они — они просто уезжают.

Моторы ревут, снегоходы разворачиваются, и через мгновение — только удаляющийся гул и снежная пыль, оседающая на мои волосы.

Я остаюсь лежать в сугробе, смотреть им вслед и думать о том, что этот день — эта неделя — вся моя жизнь — продолжает быть полным дерьмом.

— Отлично, — бормочу я в небо. — Просто прекрасно. Спасибо, вселенная. Очень ценю.

Небо не отвечает. Оно все такое же синее, все такое же равнодушное.

Пытаюсь встать — бедро прошивает болью. Ноющей, тупой, обещающей роскошный синяк.

Нахожу лыжу — метрах в пяти, застрявшую в сугробе. Нахожу палку — еще дальше, под елкой. Проверяю себя — руки, ноги, ребра — вроде цела. Ничего не сломано. Только бедро ноет, и губа саднит, и внутри — такая ярость, что хочется кричать.

«Синяк будет, — думаю я обреченно, ощупывая бедро. — Красивый, наверное. Во всю ногу. Как раз к Новому году.»

Стою на склоне, опираясь на палки. Снег тает на лице, смешиваясь с потом. Или со слезами. Уже и не разберешь.

Можно спуститься вниз. Вернуться в номер. Заказать вина и хватит на сегодня.

Или…

Встаю на лыжи. Ноги дрожат, но держат.

Все падают, Мирка. Главное — вставать.

Вдох. Глубокий, до самого дна легких. Горный воздух, холодный и чистый.

Выдох. Медленный. Вместе с выдохом — злость. Или часть злости. Маленькая часть.

Я отталкиваюсь палками и еду дальше.

Спа-центр встречает меня запахом эвкалипта и теплым полумраком. Воздух здесь другой — густой, влажный, пропитанный эфирными маслами и обещанием покоя. Приглушенный свет льется откуда-то снизу, из-под деревянных панелей, и все вокруг кажется мягким, размытым, нереальным.

После лыж и падения все тело гудит — больно, но приятно и правильно. Мышцы ног отзываются на каждый шаг тянущей усталостью, той самой, что напоминает: ты живая, ты двигалась, ты что-то делала. Бедро, правда, ноет там, где приложилась при падении — тупая, пульсирующая боль, которая вспыхивает при каждом неловком движении. Но это мелочи. Мелочи по сравнению с тем, как ноет внутри — там, где раньше было что-то целое, а теперь зияет рваная дыра.

— Добро пожаловать, — девушка на ресепшене улыбается так безмятежно, будто в мире не существует предательства, измен и рыжих бухгалтерш с идеальным маникюром. У нее гладкое лицо и ясные глаза человека, которому никогда не врали три года подряд. — Какую программу желаете?

Программу «забыть последние три года», пожалуйста. Программу «стереть память и начать заново». Программу «вернуть себя ту, что была до него».

— Что-нибудь расслабляющее, — говорю я вслух, и голос звучит почти нормально. Почти. — На пару часов.

Она кивает, выдает мне пушистый халат — белый, невесомый, пахнущий свежестью и лавандой, — полотенце и ключ от шкафчика. Металл холодит ладонь.

Хаммам.

Горячий пар обволакивает кожу мгновенно, жадно, как объятие, по которому скучал. Проникает в легкие — первый вдох обжигает, второй уже мягче, третий — как шелк. Тело расслабляется против воли, мышцы сдаются одна за другой, и я чувствую, как что-то внутри — какой-то узел, стянутый до предела — начинает медленно распускаться.

Я лежу на теплом мраморе. Камень гладкий, нагретый. Он принимает мое тело, поддерживает, держит. Смотрю в потолок, где клубится белесая дымка, закручивается спиралями, исчезает и появляется снова. Как мысли. Как воспоминания. Как все то, от чего я пытаюсь сбежать.

Три года.

Мысль приходит сама, непрошеная, пробивается сквозь пар и тишину.

Три года ты строила жизнь вокруг него. Подстраивалась — как вода, что принимает форму сосуда. Уступала — в мелочах сначала, потом в важном. Становилась меньше — чтобы он казался больше. Сжималась, скукоживалась, пряталась в тень.

Закрываю глаза. Веки горят — от пара или от того, что за ними.

Вспоминаю, как отказалась от поездки в Барселону с подругами — потому что Игорь не любил, когда я уезжала без него. «Я буду скучать», — говорил он, и это звучало очень ласково и трогательно. А было — клеткой. Как перестала ходить на танцы — потому что ему не нравился мой партнер. «Он на тебя так смотрит…», — говорил Игорь, и в его голосе слышалась ревность. Я думала — это забота. Это был контроль. Как научилась готовить его любимые блюда — пасту с морепродуктами, стейки средней прожарки, тирамису — и разлюбила свои. Я даже не помню теперь, что любила я. Что-то острое? Что-то сладкое? Кем я была до него?

Как стала удобной?

Удобной, как домашние тапочки. Как любимый диван. Как что-то, что всегда рядом и никогда не возражает.

Пар щиплет глаза. Или это снова слезы — горячие, злые, рвущиеся наружу?

«Хватит, — говорю я себе. Мысленно. Твердо. Почти вслух. — Хватит растворяться в ком-то. Хватит быть отражением. Хватит существовать только в чужом свете.»

Сажусь. Голова кружится от жара, капли стекают по спине, по рукам, по лицу — не разберешь уже, пот это, конденсат или слезы. Пар клубится вокруг, и я чувствую себя в коконе — теплом, безопасном, только моем. Здесь нет никого. И это тоже хорошо.

С сегодняшнего дня — буду жить только для себя.

После бассейн.

Вода прохладная после хаммама — почти холодная, шоковая. Я вздрагиваю, погружаясь, и воздух выходит из легких коротким вскриком. Кожа покрывается мурашками, сердце замирает на мгновение, а потом — потом начинает биться быстрее, живее, яростнее.

Отталкиваюсь от бортика. Тело вспоминает движения само — руки загребают воду, ноги работают ритмично, голова уходит под поверхность и выныривает, уходит и выныривает.

Вода пахнет хлоркой.

С каждым гребком что-то отпускает внутри. Какой-то узел, какой-то зажим, какой-то страх, который сидел так глубоко, что я уже не замечала его.

Игорь не умел плавать. Точнее — не любил воду, потому что «выглядел в ней нелепо». Его волосы — тщательно уложенные, залитые гелем — мокли и обвисали, и он ненавидел это. И я перестала ходить в бассейн. Зачем, если не с кем? Зачем делать что-то одной, если можно... не делать?

А теперь — плыву. Одна. И мне хорошо.

Вода несет меня, держит, обнимает со всех сторон. Она не спрашивает, почему я плачу. Она не ждет объяснений. Она просто — есть. Поддерживает и готова смыть твои слезы…

«Тебе не нужен кто-то, чтобы делать то, что ты любишь, — думаю я, переворачиваясь на спину. Потолок плывет надо мной. Вода затекает в уши, и мир становится глухим, мягким, безопасным. — Ты никогда не нуждалась. Ты просто... забыла.»

Лежу так — раскинув руки, глядя в потолок, чувствуя, как вода держит меня на поверхности. Держит. Не отпускает.

И впервые за двое суток я чувствую что-то, похожее на покой. Хрупкий, тонкий, готовый разбиться от неосторожного слова — но настоящее.

После на массаж.

Руки массажистки — сильные, уверенные, теплые — находят узлы раньше, чем я успеваю о них сказать. Она надавливает — и боль вспыхивает, острая, пронзительная, а потом отступает, сменяясь волной облегчения. Я почти мурлычу от удовольствия, утыкаясь лицом в мягкое отверстие массажного стола.

— Много напряжения, — говорит она, ее голос звучит откуда-то сверху, из другого мира. — Особенно здесь, в плечах. И здесь, между лопатками. Сидячая работа? Стресс?

— Можно и так сказать.

Можно сказать «предательство». Можно сказать «три года вранья». Можно сказать «рыжая бухгалтерша с идеальным маникюром». Но «стресс» — короче.

Она хмыкает понимающе — так, будто слышала эту историю сотню раз, и еще сотню услышит — и продолжает работать. Ее пальцы находят точку под лопаткой, надавливают, и я чувствую, как что-то внутри — что-то, что я держала слишком долго — начинает отпускать.