Закрываю глаза.

Встретить Новый год без предателя. Мысль неожиданно кажется не горькой, а... правильной? Как решение уравнения. Как ответ на вопрос, который боялась задать. Встретить Новый год без того, кто тебе врал. Без лживых улыбок и фальшивых «люблю». Без необходимости притворяться, что все хорошо, когда внутри все разваливается…

Это ведь не плохо.

Это, может быть, даже... хорошо?

Массажистка переходит к пояснице, и я чувствую, как тело становится мягким, податливым, моим. Не напряженным в ожидании критики. Не сжатым в готовности обороняться…

Я теперь одна. Потому что так решила. Не потому что ушла, поджав хвост. Не потому что тебя выгнали. Потому что выбрала себя. Впервые за три года — выбрала себя.

— Перевернитесь, пожалуйста, — просит массажистка.

Переворачиваюсь. Тело слушается неохотно, расслабленное до предела. Она накрывает лицо теплым полотенцем, и темнота становится бархатной, уютной, доброй. Пахнет лавандой и чем-то древесным — можжевельником, может быть, или кедром.

Сегодня сделаю все для себя. Красивое платье — для себя. Шампанское — для себя. Новый год — тоже для себя. Не для кого-то. Не ради кого-то. Для той женщины, которую я слишком долго игнорировала.

И впервые эта мысль не причиняет боли.

Возвращаюсь в номер, когда за окном уже темнеет.

Горы тонут в синих сумерках — глубоких, густых, как чернила. На склонах зажигаются фонари, один за другим, цепочками огней, и курорт превращается в рождественскую открытку. Снег искрится в их свете — тысячи крошечных звезд, рассыпанных по земле. елки мигают гирляндами — красным, золотым, синим. Откуда-то доносится музыка — старые рождественские песни, те, что знаешь наизусть с детства.

Я стою у окна, замотанная в халат, с мокрыми волосами, которые капают на плечи, — и улыбаюсь.

Маленькой улыбкой. Хрупкой. Неуверенной.

Но настоящей.

Ты справишься… Ты уже справляешься. Ты еще не понимаешь этого, но ты уже справляешься.

Отражение мне не отвечает. Но и не спорит.

Собираюсь медленно, с удовольствием. С тем удовольствием, которое забыла — удовольствием делать что-то для себя, не торопясь, не оглядываясь на часы, не думая, понравится ли это кому-то еще.

Сначала — душ. Горячий, долгий, с гелем, который пахнет ванилью и корицей. Густой, сладкий запах заполняет ванную, оседает на коже, на волосах, на полотенцах. Игорь не любил этот аромат — «слишком сладкий, слишком приторный, пахнет как магазин дешевой косметики» — и я перестала его покупать. Три года без любимого запаха, потому что кому-то он не нравился.

А сейчас вдыхаю полной грудью. Закрываю глаза. Наслаждаюсь.

Потом — волосы. Сушу феном — теплый воздух обдувает лицо, и я смотрю в запотевшее зеркало на женщину, которая уверенно смотрит в ответ. Завиваю мягкими локонами — прядь за прядью, аккуратно, терпеливо. Они падают на плечи — темные, блестящие, живые. Получается красиво.

Макияж — тщательный, праздничный, такой, какой не делала давно. Тональный крем скрывает следы бессонной ночи. Румяна добавляют цвета щекам. Стрелки — идеальные, с третьей попытки, но идеальные. Тонкие, четкие, уходящие вверх. Губы — темно-красные, в тон платью. Цвет вина. Цвет крови. Цвет жизни.

И наконец — платье.

Бордовое. Шелковое. С глубоким вырезом на спине — таким, что виден каждый позвонок. О котором Игорь сказал бы:

«Ты уверена? Немного вульгарно. Может, наденешь что-нибудь другое?»

Натягиваю его. Шелк скользит по коже — прохладный, гладкий, как вода. Обнимает тело, ложится идеально. Смотрю в зеркало.

Не вульгарно. Красиво.

Женщина в зеркале — незнакомая и знакомая одновременно. Взрослая. Сильная. С прямой спиной и поднятым подбородком.

Пиджак — черный, приталенный — завершает образ. Добавляет структуры, четкости. Каблуки — не те, в которых я буксовала в снегу, другие, выше, с острым носком — добавляют роста и чего-то еще. Уверенности, может быть. Или ее иллюзии — но сейчас сойдет и иллюзия.

Я выгляжу…

— Охренеть, — говорю я вслух, и смех вырывается сам — неожиданный, хриплый, живой.

Отражение смеется в ответ. Красивая женщина с красивой улыбкой и красными глазами. Это от туши. Просто тушь щиплет. Просто свет такой. Просто...

Просто ты плакала. И, возможно, еще будешь. Но сейчас — сейчас ты красивая. И этого достаточно.

Ресторан почти полон.

Столики украшены свечами — живыми, настоящими, с дрожащими огоньками — и еловыми ветками, от которых пахнет лесом, зимой, детством. В углу мерцает гигантская елка — до потолка, увешанная шарами и гирляндами, верхушка теряется где-то в полумраке. Оркестр играет что-то ненавязчиво-праздничное — старые мелодии, которые узнаешь с первых нот. Что-то похожее на джаз.

Пары, семьи, компании — все нарядные, улыбающиеся, предвкушающие. Смех, звон бокалов, обрывки разговоров на разных языках. Английский, немецкий, французский. И русский — много русского.

Я прохожу между столиками — медленно, с прямой спиной, как учили на тех танцах, которые бросила ради Игоря. Чувствую на себе взгляды — или это паранойя? Сажусь за свой столик — у окна, на одного. Скатерть белая, накрахмаленная. Серебряные приборы. Маленькая елочная ветка в вазочке.

Одинокий столик для одинокой женщины.

«Хватит, — говорю я себе. — Ты не одинокая. Ты — одна. Это разные вещи.»

— Шампанское, пожалуйста, — говорю официанту. Молодой парень, услужливый, с профессиональной улыбкой. — Бокал. Нет, подождите. Бутылку.

Он кивает — ни удивления, ни осуждения, ничего — и уходит.

Смотрю в окно. Снег падает крупными хлопьями, подсвеченными фонарями — золотистыми, теплыми. Они кружатся в воздухе, танцуют, сталкиваются и расходятся. Горы — черные силуэты на фоне темно-синего неба. Звезды — первые, самые яркие — проступают над вершинами.

Красиво.

«Красиво, — повторяю я себе. — Смотри на это. Запоминай. Это — твой Новый год. Не его. Твой.»

Шампанское приносят быстро. Бутылка в ведерке со льдом, бокал — высокий, тонкий, звенящий. Официант открывает с мягким хлопком наливает и отходит.

Беру бокал. Стекло холодное, покрытое испариной. Смотрю на пузырьки. Они поднимаются вверх, торопятся, толкаются — как маленькие мечты, которые спешат сбыться. Или как секунды, которые утекают и не возвращаются.

«За тебя, — думаю я, поднимая бокал. — За новую жизнь. За себя — ту, которую потеряла, и ту, которую еще найдешь.»

Делаю глоток.

Хорошее шампанское. Сухое, с кислинкой, с долгим послевкусием. Пузырьки щекочут небо, холод спускается в горло, в грудь, в живот. Игорь любил сладкое шампанское — приторное, липкое — и я заказывала сладкое, хотя терпеть его не могла. Три года — сладкого.

А сейчас — то, что люблю я.

Проходит десять минут. Двадцать.

Я сижу, смотрю в окно, пью шампанское. Второй бокал. Третий. Тепло разливается по телу, притупляет края тех мыслей, от которых хочется бежать.

Вокруг — смех, звон бокалов, музыка. Оркестр заиграл что-то более веселое, кто-то захлопал. Счастливые люди с счастливыми планами на счастливый год. Семьи, обсуждающие завтрашние планы. Пары, смотрящие друг на друга так, как когда-то — когда-то — смотрел на меня Игорь. Компании друзей, хохочущие над чем-то своим, понятным только им.

А я — одна.

Я так и хотела. Да.

Но почему тогда в горле ком? Почему грудь сжимается?

Допиваю бокал. Наливаю еще. Пузырьки поднимаются вверх, равнодушные к моей боли.

За соседним столиком мужчина целует женщину — нежно, в висок, убирая прядь волос с ее лица. Она смеется, откидывает голову, касается его руки. Они выглядят такими... настоящими. Такими влюбленными. Такими…

Отворачиваюсь. Резко. Зло.

Я тоже думала, что у нас настоящее. И где я сейчас? Одна в ресторане. С бутылкой шампанского…

Даже есть не хочется…

Пузырьки в бокале поднимаются вверх. Маленькие, золотистые, беззаботные. Им все равно.