Он оказался выше, чем я ожидала.

Не огромный — это было бы слишком просто. Но в нём было что-то такое, из-за чего пространство подстраивалось под его фигуру еще до того, как он сделал второй шаг. Темный сюртук сидел безупречно. Волосы были убраны назад, не слишком тщательно, как у человека, который давно не нуждается в зеркале, чтобы выглядеть собранным. Лицо — бледное, сухое, резкое в линиях, без лишней красоты и без попытки её скрыть. И глаза — спокойные, светлые, слишком внимательные для человека, который якобы считает моё присутствие формальностью.

Но первое, что я заметила по-настоящему, был не взгляд.

Голос.

— Полагаю, — сказал он, — Вы уже достаточно обжились, чтобы начать считать дом своим.

Он говорил тихо. Не вкрадчиво — это было бы хуже. И не интимно. Просто тихо так, как говорят люди, для которых громкость голоса давно стала лишней тратой сил. В его голосе не было беспомощности. Только раздражение, слишком долго удерживаемое в узде.

Я повернулась к нему полностью.

— Это зависит от того, что вы понимаете под словом “обжилась”, милорд.

Он закрыл дверь за собой.

— В моём понимании, — сказал он, — Это обычно не включает допрос прислуги и попытки получить доступ к бумагам, которые пока не предназначены для ваших глаз.

Вот как.

Я едва не улыбнулась.

— Значит, вы всё-таки заметили мое присутствие.

— Было трудно не заметить.

Он остановился у стола, не садясь и не предлагая сесть мне. Вблизи стало видно больше. Не столько слабость — этого слова он бы на себе не вынес. Скорее очень дорогую, очень жёсткую собранность, под которой тело уже начало брать своё.

Усталость у глаз. Чуть более неподвижные, чем следовало бы, плечи. И тот странный оттенок кожи, который бывает у людей, слишком часто проходящих через внутренний холод.

— Вы хотели меня видеть, — сказал он.

Не вопрос.

Я склонила голову набок.

— Я хотела начать работать.

— Работать, — повторил он, словно пробовал слово на вкус и оно ему не понравилось. — Мисс Тэа, необходимость в столь рьяном усердии отсутствует.

— Для кого?

— Для вас — в том числе.

— Как любезно.

На его лице не дрогнуло ничего, кроме едва заметной тени у рта.

— Вас прислали сюда как меру предосторожности, а не как трагедию, требующую немедленного участия.

— Прислали не меня одну. Вместе со мной, видимо, должны были прислать и медицинские записи. Но по какой-то случайности они до сих пор не добрались до моего стола.

На секунду мне показалось, что воздух в комнате стал холоднее.

Совсем чуть-чуть.

— Это не случайность, — сказал он.

— Я так и подумала.

Вот теперь его раздражение стало явным.

— Тогда, возможно, вам стоит также понять, что в этом доме не всё происходит по первому вашему требованию.

Я встретила его взгляд.

— А вам, возможно, стоит понять, милорд, что личный целитель без сведений о состоянии пациента — это дорогая разновидность мебели.

Несколько секунд мы молчали.

Потом он очень медленно, очень аккуратно выдохнул, будто даже на спор ему приходилось тратить больше усилий, чем он хотел бы.

— Уже вижу, — сказал он, — Что больница выбрала человека с характером.

— А я уже вижу, что слухи о вашем очаровании были несколько преувеличены.

Это было дерзко. Достаточно, чтобы обычный властный мужчина в собственном доме либо осадил меня на месте, либо холодно улыбнулся.

Он не сделал ни того ни другого. Просто посмотрел на меня так, будто впервые за весь день решил, что, возможно, я заслуживаю не только раздражения, но и внимания.

И именно это почему-то оказалось опаснее всего.

— Давайте избавим друг друга от лишних недоразумений, — сказал он после короткой паузы. — Я не просил о личном целителе. Не нуждаюсь в постоянном наблюдении. И не имею привычки превращать собственный дом в лечебницу.

— Прекрасное начало знакомства, — сказала я.

— Оно честное.

— В этом, пожалуй, его единственное достоинство.

Он медленно провёл пальцами по спинке кресла, не садясь. В его жестах не было суеты — только тот особый контроль, который люди принимают за холодный характер, пока не видят, сколько сил он требует.

— Вы пробыли здесь менее суток, мисс Тэа, — сказал он. — И уже успели решить, что вправе требовать доступ, сведения и распорядок, как если бы вас ждали.

— А вас раздражает, что я веду себя так, будто меня сюда прислали не для того, чтобы красиво стоять у стены.

— Меня раздражает, что вы пока не понимаете различия между своей функцией и своими желаниями.

Я сложила руки на груди.

— Тогда объясните. Потому что пока я вижу только одно: вы хотите, чтобы я существовала при вас как можно тише, не задавая вопросов и не трогая того, что неудобно.

Он не ответил сразу. Только посмотрел на меня чуть внимательнее, и я вдруг поняла, что это, возможно, первый за день момент, когда его действительно заставили говорить не из обязанности, а из сопротивления.

— Вы считаете себя незаменимой уже в первый день? — спросил он.

— Нет. Но я считаю нелепым нанимать врача и потом обижаться на сам факт медицины.

На слове “врач” у него дернулась жилка у виска.

Едва заметно.

Но я заметила.

— Осторожнее с формулировками, — сказал он тихо.

— Почему? Они задевают не титул, а реальность?

Это было уже на грани.

Я поняла это сразу, как только слова прозвучали.

— Послушайте меня внимательно, мисс Тэа, — сказал он. Голос его упал еще ниже, почти до шепота, но от этого стал только жёстче. — Ваше присутствие здесь — уступка, а не приглашение. Я не собираюсь обсуждать с вами каждое свое состояние по первому требованию, не собираюсь отчитываться о собственном распорядке и тем более не собираюсь позволять превращать это место в территорию клинического любопытства. Если вы в состоянии это усвоить, нам обоим будет проще.

Я смотрела на него и думала о двух вещах сразу.

Во-первых, что его близость действительно меняет воздух вокруг. Не холодом даже — плотностью. Как если бы пространство рядом с ним было чуть более собранным, чуть более требовательным к чужому телу.

Во-вторых, что он ненавидит не меня.

Он ненавидит право, которое я получила вместе с назначением личным целителем.

Сам факт того, что кто-то чужой теперь стоит достаточно близко, чтобы говорить с ним о теле, режиме, боли, слабости, восстановлении — обо всём том, что он привык держать в самом закрытом из своих внутренних кабинетов.

— Значит, так, — сказала я спокойно. — Тогда и вы послушайте меня внимательно, милорд. Я не просила, чтобы меня сюда присылали. Не добивалась этой должности. И совершенно не намерена строить собственную значимость на вашем имени. Но раз уж я здесь, я буду делать то, для чего меня прислали. Не восхищаться вами. Не бояться. Не украшать ваш распорядок своим молчанием. А работать.

Мы стояли так близко, что я видела, как на мгновение напряглись мышцы у его челюсти.

— Слово “работать”, — произнёс он наконец, — В вашем исполнении звучит почти как угроза.

— Это зависит от того, насколько вы намерены мне мешать.

И вот тут он всё-таки усмехнулся.

Очень слабо. Без тепла. Но вполне по-настоящему.

— Опасная привычка, — сказал он. — Начинать службу с ультиматумов.

— Опасная привычка — Считать, что любой человек вокруг вас существует лишь в том объеме, в каком вам удобно.

Усмешка исчезла.

Он выпрямился.

— Вы хотите осмотра? — спросил он.

Я сразу поняла, что предложение это сделано не из покорности.

Из вызова.

— Да, — сказала я.

— Тогда не жалуйтесь на то, что увидите.

И только после этих слов я впервые почувствовала не раздражение, а тонкий, холодный укол под рёбрами.

Потому что люди редко говорят так, если за ними нет ничего, кроме дурного нрава.

Он привёл меня не в спальню и не в кабинет, как я ожидала, а в комнату на втором этаже, явно предназначенную для работы, но не для официальных приёмов. Там было меньше мебели, больше света, узкий письменный стол у окна, высокий шкаф с документами и длинная кушетка у стены, обтянутая тёмной тканью. На столике рядом — графин с водой, стакан, серебряный поднос с нетронутыми лекарствами.