Дарен тоже это чувствовал.

Весь день он был тише обычного. Не холоднее, не резче, а именно тише. Как человек, который слишком хорошо знает цену следующего движения и потому пока выбирает неподвижность. Только неподвижность у него никогда не означала покоя. Напротив — в ней всегда было больше внутреннего напряжения, чем в любой ссоре.

К вечеру я поймала себя на том, что вслушиваюсь в дом не как целитель, а как женщина. Где он сейчас. У себя или в библиотеке. Сел ли голос после дневных разговоров. Грел ли руки над чашкой. Сколько раз Бэрроу заходил в его кабинет.

Смешно. Унизительно. И уже слишком поздно, чтобы притворяться, будто это не имеет значения.

Когда я вошла в библиотеку, он стоял у окна.

Сумерки уже сгустились, и свет лампы ложился на него сбоку — на высокий ворот сюртука, на линию щеки, на руку, лежащую на тёмной раме. Он не обернулся сразу, но я знала: услышал. Почувствовал. Как и я слишком давно научилась чувствовать его раньше, чем видела.

— Вы сегодня почти не говорили, — сказала я.

— А вы, — ответил он, всё ещё глядя в сад, — почти весь день смотрели так, будто ждите беды.

Я поставила поднос на столик.

— Возможно, у меня есть причины.

— Назовите хоть одну.

Я подошла ближе, медленно, без суеты, как будто это ещё что-то меняло.

— Потому что вчера между нами едва не произошло то, о чём теперь весь день приходится молчать.

Дарен только тогда повернул голову.

В его лице не дрогнуло ничего. Но именно это спокойствие уже давно меня не обманывало.

Я слишком хорошо знала, сколько в нём сейчас сдержанной воли, усталости, желания и той тяжёлой осторожности, которую он, видимо, считал последней формой достоинства.

— “Едва” — удобное слово, — сказал он тихо.

— Для вас?

— Для нас обоих.

Я не сразу ответила.

Потому что именно в такие минуты становилось особенно ясно: натяжение между нами давно уже не принадлежит только мне. Он тоже живёт в этом весь день. Тоже считает паузы. Тоже знает, почему в комнате вдруг становится теснее от одного только взгляда.

За окном по стеклу побежала вода. В камине мягко осыпался жар. Я стояла в нескольких шагах от него и понимала, что никакой безопасной формы сегодня уже не будет.

И, кажется, он понимал это не хуже.

Первым шагнул он.

Не так, чтобы у меня потом была возможность обозвать это случайностью, слабостью или красивой мужской неосторожностью. Наоборот — слишком осознанно для всего этого. Дарен просто отошёл от окна и встал ближе. На одно движение. На одно спокойное, почти ленивое сокращение пространства, которого хватило, чтобы у меня снова сбилось дыхание.

— Вы устали, — сказал он.

Я едва не усмехнулась.

— Это вы говорите уже второй раз за последние дни, как будто открыли во мне нечто новое.

— А разве нет?

— Для архимага, которого боится половина города, вы подозрительно внимательны к мелочам.

Он посмотрел на меня так, будто я, как обычно, намеренно упростила то, что и без меня было достаточно опасным.

— Это не мелочь, — произнес он.

И вот тут что-то внутри меня дрогнуло уже без всякой защиты. Потому что в этих четырёх словах было больше, чем он позволял себе за всё время. Не признание, конечно. Он не стал бы унижать нас обоих такой прямотой. Но этого оказалось достаточно.

Я опустила взгляд к его рукам.

Они были без перчаток. Слишком спокойные. Мне всегда было страшно и мучительно красиво смотреть на них — на пальцы, на тонкие запястья, на темные сосуды под кожей, на саму форму этой руки, в которой мужская сила и то, что магия делала с ним годами, существовали одновременно, не давая отвести глаз.

— Вам следовало бы быть сегодня осторожнее со мной, — сказала я почти шёпотом.

— Почему?

— Потому что я уже не уверена, что смогу вести себя разумно.

Он выдержал паузу так долго, что я успела пожалеть о словах. Потом спросил:

— А раньше были уверены?

Я подняла на него глаза.

Дарен смотрел спокойно. Слишком спокойно для мужчины, который всего несколькими фразами и одним шагом почти лишил меня привычной почвы под ногами. И только в самой глубине взгляда уже жило то, что делало всё ещё хуже: он знал. Не догадывался. Знал, что делает со мной.

— Это жестоко, — сказала я.

— Что именно?

— Делать вид, будто вы не понимаете.

Он опустил голову чуть ниже.

— Тэа, я понимаю слишком хорошо.

Вот после этого слова уже не помогали.

Не потому что прозвучало что-то откровенное. Наоборот. Всё ещё почти пристойно. Почти сдержанно. Почти можно сделать вид, что речь идёт о чём угодно. И всё же в комнате стало так тесно, что даже огонь в камине ощущался как часть одного общего жара, который давно уже не имел отношения к уюту.

Я отвела взгляд первой.

Потому что если бы продолжила смотреть на него так, как смотрела сейчас, то выдала бы всё раньше времени — голод, страх, боль, ту нежность, от которой самой становилось неловко, и ещё что-то более темное, более женское и уже совсем не связанное с моей работой.

Дарен заметил и это.

— Посмотрите на меня, — сказал он.

Я не шевельнулась.

— Не надо.

— Тэа.

Господи.

Один только его голос — тише обычного, ниже, с этой знакомой шершавой усталостью — уже сам по себе стал прикосновением.

Я всё-таки подняла глаза.

И поняла, что он никуда не отпустит меня сегодня без правды.

— Я не могу больше делать вид, что это всё ещё только работа, — сказала я.

Слова вышли тише, чем хотелось, и всё же слишком ясно. Они повисли между нами без права на отступление, и на секунду мне показалось, что сейчас Дарен спасёт нас обоих своим обычным холодом. Скажет что-нибудь резкое, сухое, безупречно выверенное.

Напомнит о доме, приличии, моем положении, своем характере — о чём угодно, лишь бы не дать этой фразе стать тем, чем она уже стала.

Он не сделал ничего подобного.

Только смотрел на меня.

— А вы всё ещё пытаетесь? — спросил он.

Я отвела взгляд к огню, будто пламя могло дать мне хоть какую-то защиту.

— Уже не знаю.

— Знаете, — сказал Дарен тихо.

От его голоса, низкого, севшего, ставшего к ночи ещё ближе к шепоту, по спине у меня прошел тот самый знакомый холод, который давно уже не имел никакого отношения к его магии. Я усмехнулась — коротко, горько.

— Тогда это несправедливо.

— Что именно?

Я всё же посмотрела на него.

— То, что вы заставляете меня произнести это вслух, хотя сами прекрасно прожили бы и без слов.

Дарен выдохнул медленно, не отводя взгляда.

— Я слишком долго жил без слов. Видите, к чему это привело.

В другой вечер я бы еще нашла в себе силы огрызнуться. Сказать что-нибудь про его дурную привычку превращать любую правду в почти насмешку. Но сегодня он был слишком честен для защиты.

Я посмотрела на него снова.

— И к чему же?

— К тому, — сказал он тихо, — что вы стоите здесь и боитесь не того, что я могу вас оттолкнуть. А того, что не оттолкну.

Это ударило безошибочно.

Я даже не сразу вдохнула.

Потому что он был прав. Именно это и было страшнее всего. Не унижение. Не отказ. Не неловкость. А то, что вся эта долгая, мучительная, тихая близость между нами уже слишком давно хотела одного и того же.

— Вы говорите так, будто вам самому от этого легче, — сказала я.

На этот раз Дарен усмехнулся по-настоящему. Криво. Устало. Без радости.

— Мне?

Он сделал еще шаг.

Совсем маленький.

— Тэа, — произнёс он, и в голосе его было уже нечто совсем иное, не архимагическое, не властное — просто мужское, тяжёлое, сдержанное из последних сил. — Если бы мне было легче, я бы давно велел вам уйти.

Я смотрела на него и чувствовала, как всё внутри становится слишком живым, слишком открытым, слишком женским.

Боль, которой было полно последние недели.

Нежность.

Обида на каждый его дурной день.