Катя молчала и улыбалась, не то ласково, не то иронично.
Они двинулись дальше и прошли уже всю Романовскую галерею, и вдруг она остановилась у окна.
– Сейчас расскажу тебе… Было недавно… – Её голос пел мягко и глубоко, виолончельно. – Тогда не рассказала, а сейчас что-то захотелось. Я собиралась ехать к тебе после смены, но зашла сначала в лавку художника… Этой весной было… Вышла из лавки, асфальт мокрый, только что дождь утих… И на асфальте на Невском, представляешь, два белых голубя… Невский! Толпы туда-обратно в любое время дня. А тут вдруг как будто никого… Только эти две белые птицы воркуют. И асфальт не чёрный, не серый – голубой. Будто небо в нём отражается… Или сам Невский стал небом… Может, потому что голуби на нём…
Катя остановилась, помолчала, глядя мимо, куда-то вглубь галереи.
– Он и она. Рядом. О любви говорят. Они даже обнялись, положили шейку на шейку. И такая тишина вокруг!.. Веришь?.. Я правда это видела. И тогда, кажется, даже повеяло чем-то… райским.
Она мельком тревожно взглянула в лицо Борису:
– Показалось так…
Опять уплыл её взгляд в бесконечность галереи. Вот вернулась, спряталась за беспечную улыбку и уверенно закончила:
– Но белые голуби – они были. Линии нежные, округлые… И тишина была. Веришь?
– Верю, – кивнул Борис. – Они были из другого Петербурга, из Горнего Града.
А Катя подняла тёмные брови и улыбнулась, не то смущённо, не то скептически.
Рогир неторопливо шёл между рядами. Торговцы товаром для живописных дел мастеров хлопали его по плечам, тянули к своим мешкам и, перекрикивая друг друга, хвалились. Рогир уже попробовал на ощупь тьму мехов и перьев для кистей, понюхал и растёр меж пальцами множество трав, но упорно шёл дальше.
Худой старик с тёмным сарацинским лицом неспешно поклонился Рогиру:
– Выбирай, мастер.
Здесь нашлось всё, что было задумано: и свиная щетина, и козья шерсть – для больших кистей, и колонковый мех, и перо – для тонких линий. Рогир перебрал все корзины, поцарапал каждым пером по ладони. Выбрал с десяток самых тонких и крепких.
Старик, улыбаясь глазами, наполнил кожаные мешочки травами для красок и проговорил негромко:
– Есть лазурит. Нужен?
– Покажи.
И с каким удовольствием Рогир перебирал синие камни, а потом сухие бурые комочки кошенили, пахнущие раскалённым песком.
Нагрузив доверху котомку, он расплатился со стариком. Тот сдержанно поклонился.
На площади, мощённой булыжником, было гулко и солнечно. Цокал по камням новыми подковами белый конь. Сидевший на нём рыцарь чуть трогал поводья – он никуда не спешил. Богато расшитый звёздами синий плащ лежал тяжёлыми складками на крупе коня почти без движения.
Рогир проводил взглядом всадника и машинально положил в шкатулку памяти гладкий блеск доспехов, скользкие переливы плаща, струящееся мерцание белоснежного конского хвоста.
Всё сияло в этот солнечный день, потому что руки тянулись к работе. Улыбались друг другу прохожие, обсуждая новости, улыбались хозяйки, развешивая на верёвках бельё, улыбалась река всеми своими изгибами.
Рогир чувствовал запах красок, новых, свежих, только что растёртых. Он ощущал, как упруго и точно ложится мазок новой кистью. Тоненько пропела вдалеке флейта, нежно вздохнула виола. Засияли голубым небесным отблеском мокрые после дождя булыжники мостовой.
И опустились прямо под ногами Рогира два белых голубя, заворковали, любовно сплелись шейками.
Откуда вы, Божьи птицы? Из Горнего ли Иерусалима?
А по извилинам реки из дальней дали шёл неслышно деревянный корабль, чудный видом, трепетал на ветру тугой парус, мерно вздымались вёсла гребцов. У борта стоял, глядя прямо на Рогира, человек с редкой бородкой и белёсыми волосами под чёрной остроконечной шапочкой и осенял крестом.
«Кто бы ни был ты, чужеземец, мой тебе привет!» – Рогир протянул руку к нему через реку.
Мягко захлопали белые крылья голубей, встревоженных его движением. И вот уж пропали они из виду в Горнем Иерусалиме.
4. Дорога к Спасскому погосту
Затихли последние звуки концерта духовной музыки. Под эти звуки хотелось парить под самым куполом Смольного собора – они ещё там, отзываются лёгким эхом в этих белокаменных сводах. Умел Растрелли творить чудеса.
Когда Борис вышел из собора, музыка ещё дышала в нём. Не хотелось растерять её в городской суете. Он спустился к Неве, пристроился на берегу, рядом с катерами.
Невская вода бежала прямо под ногами в едином ритме с его музыкой. Сколько веков здесь Нева огибает мыс, увенчанный Смольным монастырём? Бежала она этой дорогой и до рождения дивного голубого в золотых кружевах храма. Бежала и до рождения самого Петербурга.
В семнадцатом веке стояло здесь село Спасское, Спасский погост. Звалось так потому, что построили здесь когда-то новгородцы деревянную церковь Спаса Преображения. А жили в этом селе и русские, и финны, и водь.
Вот так же кто-то сидел на берегу Невы и глядел в быстрые воды. А над головой его вместо золотого узорочья Смольного храма высилась клетушка деревянной церкви с куполом луковкой. Тонкая чешуйчатая шейка над крышей держала серебристый купол со звёздами…
Где-то видел Борис такое под Петербургом…
Но кто ты, юноша в запылённой длиннополой хламиде с прозрачным до головокружения взором?.. Как у актёра Анатолия Солоницына…
Как-то давно взяли они с отцом отпуск и отправились странствовать по Ярославской земле.
Заглянули по пути в городок Тутаев. Когда-то назывался он Романов-Борисоглебск.
Волга разделила этот маленький город на две части – Романов и Борисоглебск, и попасть из одной части в другую можно было только на пароме. Несмотря на такое неудобство, город был одним целым.
Они шли по зелёным улочкам и удивлялись.
– Здесь время остановилось…
– Века на полтора – не меньше.
– Между прочим, здесь когда-то Борис Кустодиев картины свои писал…
– Здесь?..
– Замечал, какие они сочные? Цветом брызжут…
На Борисоглебской стороне Воскресенский собор хранил чудотворную трёхметровую икону Спаса Вседержителя начала пятнадцатого века. А на Романовской стороне утопали в зелени многочисленные храмы.
Церковь Троицы на погосте в Романове была закрыта и имела тогда непритязательный вид. Фасад скучный, небрежно оштукатуренный. Единственное украшение – скульптурное изображение рублёвской «Троицы» над входом. Вокруг храма остатки старых надгробий. Прямо в землю вмонтированы застеклённые прожекторы-подсветки – такие же, как вокруг Эрмитажа. Они смотрелись здесь нелепо.
Уезжали они с отцом из старинного города поздно вечером. Взглянули с Борисоглебской стороны на Романовскую и увидели светящийся в темноте храм сказочной красоты. Та самая невзрачная Троицкая церковь? Быть не может!
Лился от неё вдогонку Борису свет рублёвской «Троицы».
Зимой в окрестностях города Романова появились необычные волки: светлые, крупные и словно гривастые. Однажды на глазах светлоглазого отрока волк прямо на улице схватил собаку. Схватил, перекинул на спину и мгновенно исчез в Казанском спуске. Чему ж удивляться? Разорён город татарами – волкам раздолье, и бояться перестали.
