Лука со вздохом уткнулся в свою табличку и стал поглубже процарапывать острым стило цифры на воске. А потом соединил эти палки крышей и вывел на ней купол – язык пламени. Но больше этот купол был похож на вкусную луковку…
Как-то так можно было бы начать роман.
Но откуда выплыли под бессмертный хит Корнелюка воспоминания о той?.. Как же её?.. Простое имя… Только не Катя!.. Люся?
Точнее, выплыли сначала строки, когда-то слышанные:
…Коль ты из прошлого пришла,
Ты в прошлое уйдёшь!
Туда, где я остался сам
Счастливым, молодым.
Твой чистый взгляд мне больше там,
Чем здесь, необходим.
Надо же. Был такой поэт в семидесятых годах[4]. Как же его?.. Не вспомнить… Он, Борис, литературовед и философ, а ныне, после роковой ссоры с руководством издательства, сотрудник службы охраны Эрмитажа, пожалуй, сейчас не в восторге от этого длинного и тягучего стиха. Но вдруг показалось, что это про неё, про ту девушку.
Ты, туфли скинувшая вдруг
И в тоненьких чулках
Бегущая под визг подруг
На праздничных снегах!
– Вообще-то меня зовут Людмила. Флейтман. Но лучше зовите Люся.
– Музыкальная фамилия…
– Ага! Но на флейте я не играю. На гитаре немножко… Нет, мне не холодно. У меня руки всегда горячие. И вообще могу босиком по снегу бегать…
Тогда его, выпускника филфака, в Пушкинские Горы привёл непростой случай. Люся была тут ни при чём, но так уж чудесно совпало: и встреча с ней, и события, переродившие его духовную жизнь.
А может, всё же?.. Она улыбнулась доверчиво, зазвучала флейтой музыкальная фамилия – и всё началось?
Хотя нет, пожалуй, началось раньше… летом… В каком же году? В семьдесят восьмом? В семьдесят девятом?
Он, уже студент, поехал в последний раз с матерью в небольшой городок – на её родину. Там они когда-то отдыхали каждое лето.
В провинциальном книжном магазинчике он купил двухтомник с избранными сочинениями Гоголя. Надо же, подумалось, почему-то провинциальное издательство решило воспользоваться не академическим вариантом текста, а ранними редакциями. Разница значительная. Меньше живописных деталей и стилистических завитков. Например, в этой грандиозной горной панораме во втором томе «Мёртвых душ»:
На тысячу с лишком вёрст неслись, извиваясь, горные возвышения. Точно как бы исполинский вал какой-то бесконечной крепости, возвышались они над равнинами то желтоватым отломом, в виде стены, с промоинами и рытвинами, то зелёной кругловидной выпуклиной, покрытой, как мерлушками, молодым кустарником, подымавшимся от срубленных дерев, то наконец тёмным лесом, ещё уцелевшим от топора. Река то, верная своим высоким берегам, давала вместе с ними углы и колена по всему пространству, то иногда уходила от них прочь, в луга, затем, чтобы, извившись там в несколько извивов, блеснуть, как огонь, перед солнцем, скрыться в рощи берёз, осин и ольх и выбежать оттуда в торжестве, в сопровожденье мостов, мельниц и плотин, как бы гонявшихся за нею на всяком повороте.
В одном месте крутой бок возвышений воздымался выше прочих и весь от низу до верху убирался в зелень столпившихся густо дерев. Тут было всё вместе: и клён, и груша, и низкорослый ракитник, и чилига, и берёзка, и ель, и рябина, опутанная хмелем; тут… мелькали красные крыши господских строений, коньки и гребни сзади скрывшихся изб и верхняя надстройка господского дома, а над всей этой кучей дерев и крыш старинная церковь возносила свои пять играющих верхушек. На всех их были золотые прорезные кресты, золотыми прорезными цепями прикреплённые к куполам, так что издали сверкало, как бы на воздухе, ни к чему не прикреплённое, висевшее золото. И вся эта куча дерев, крыш, вместе с церковью, опрокинувшись верхушками вниз, отдавалась в реке, где картинно-безобразные старые ивы, одни стоя у берегов, другие совсем в воде, опустивши туда и ветви, и листья, точно как бы рассматривали это изображение, которым не могли налюбоваться во всё продолженье своей многолетней жизни[5].
Но мысль не останавливалась, устремляясь в новое русло.
Борис выбрал своей специальностью творчество Гоголя и уже искал интересную тему для диплома. Полистал он свеженькие страницы, прислушиваясь к себе – вдруг клюнет интересная мысль.
И мысль проклюнулась…
Незадолго до этого, будучи жадным до всякой интересной информации и выслеживая её с азартом охотника, Борис набрёл на книгу о живописи[6].
Книга открыла ему «линию красоты». Талантливый английский художник Уильям Хогарт в восемнадцатом веке нашёл эту S-образную тайну всех творений природы, тайну движения, – и открыл её миру в своих теоретических работах. С волнового движения начинается существование живого существа и живого произведения искусства. А чтобы вовлечь в это движение и взгляд зрителя, линия поднимается, охватывая воображаемый конус. И возносится взгляд, взятый художником в полон, и не вырваться ему из этого чудного потока. Так «линия красоты» вырастает в «линию привлекательности».
И вот тогда, в маленьком городке, навсегда для него потерянном, вчитавшись в горную панораму на первой странице второго тома «Мёртвых душ», Борис эту линию внезапно увидел. И так ясно увидел, будто сам Гоголь начертил ему схему.
Исполинский крепостной вал – это тот самый конус. И вписались в него три эллипса под углом друг к другу: это горные вершины, это долины меж ними, это углы и колена неведомой реки, которая вьётся в роще на склоне. Догоняют её по берегам мосты, мельницы, плотины, подстерегают на каждом повороте – но нескончаем этот бег.
Хотя нет. Не просто эллипсы вписаны в конус. Это плоскости. Зеркальные. И в них бесконечно отражается движением S.
Всё бежит, всё летит… Откуда же видит Гоголь эти горные возвышения – «на тысячу с лишком вёрст»? Разве что с самолёта… А дальше взгляду предстают желтоватые отломы, «выпуклины», молодой кустарник, мосты, мельницы, плотины… Может быть, этот мир, нарисованный Гоголем, сам несётся навстречу читателю, чтобы закружить линией красоты S и отразиться в трёх зеркальных эллипсах?
Втянула Бориса в свои круги змеящаяся линия, полетели навстречу ему равнины, берёзы и ели, извивы реки, пять играющих верхушек старинной церкви. Вознесли к небесам, откуда так легко увидеть собственное опрокинутое отражение в зеркале сонной воды.
Осталось ему только записать всё это колдовство в виде статьи, где нашлось место умно построенным схемам – с окружностями и треугольниками, вписанными друг в друга, с конусом, в который эти окружности благополучно забрались и расположились, образуя замысловатые углы.
Где я, наблюдатель? Зачем поместил меня писатель в этой неведомой точке, вокруг которой змеится дорога S? Почему смотрит на меня из неведомой выси то, чему нет названия? Неужели тот конус, обвитый линией красоты, обратился вершиной вниз? Но почему? Это схождение Божественного на грешную землю? И стоит в этой точке «старинная церковь, возносящая свои пять играющих верхушек»?
Борис истово и скрупулёзно исследовал гоголевскую композицию, пытаясь связать воедино открывшиеся ему миры.
Что за старинная церковь? Это София-Премудрость, сходящая на землю великая тайна Откровения. Это лик самой Софии блеснул на нас, как огонь, в извивах реки. Это огонь змеящейся S, пойманный Хогартом, это пурпур святой Софии на иконах.
Перехватывало дыхание, и озноб пробегал по коже, будто потоками ледяной крови. Свершалось преображение…
