— Правильно, — я кивнул, чувствуя, как на душе становится спокойнее от этого обыденного, почти рутинного доклада. — Линька — это хорошо… Растет малой.

После этих слов я обернулся к повозкам, с которых активно разгружали товары. Там же, ежась на холодном ветру, жались новые лица. Десятка два мужиков, несколько молодых девушек и баб с ребятишками — всех тех, кого удалось нанять или приманить в Орлейн в столице соседнего графства и окрестных деревнях. Среди мужиков нашлись и каменщики, и плотники, двое кожевников, а среди женщин — одна швея и несколько опытных кухарок.

Увидел я и тощего Лоуренса: он выбрался из повозки, бережно прижимая к груди тяжелую котомку с алхимическими приборами. А вот второго «ценного специалиста» я чего-то среди людей не вижу…

— Эдгар, — я окликнул старосту. — Размести людей, накорми, объясни порядки. И чтоб без обидных прозвищ и притеснений!

А то знаю я их: для некоторых деревенских любой пришлый — чужак, пока три зимы не перезимует.

— Сделаем, милорд! Не беспокойтесь, — староста кашлянул в кулак и проковылял к новоприбывшим, опираясь на трость и бормоча себе под нос. Наверняка что-то в духе: «Пущай сперва пороги оботрут, тогда и видно будет, кто чего стоит…»

Не знаю, может мне кажется, но и он тоже за эти дни заметно сдал — спина сгорбилась, волосы из седых стали белыми, будто их инеем прихватило, но взгляд оставался тем же: въедливым, цепким, хозяйским. Такой мужик с каждого медяка спросит, каждую щепку в дело пустит. Как бы они недолюбливали друг друга, но в этом они с Харлемом были почти как два сапога пара.

Усмехнувшись своим мыслям, я жестом поманил Лоуренса, собираясь его забрать с собой прямо сейчас. Тот выступил из толпы новичков не сразу — сперва оглянулся на повозки, словно проверял, не забыл ли чего, затем вздюжил на спину свои пожитки, перевязанные старым ремнем. Заметил, как он, впрочем, как и все остальные новенькие, жадно принюхивался и косился на дымок из ближайших домов.

Это кстати к вопросу, почему столько людей, причем имеющих вполне достойные профессии, захотели перебраться из одного захолустья в… вроде как еще большее захолустье на самых задворках империи. Сейчас в зимнюю пору ситуация такая, что в городах и большинстве деревень жизни нет, а крестьянам себя бы для начала прокормить… Крикни Харлем, что у нас еда есть и даже в избытке, найдется работа и досуг, а весной будет пиво, — и к нему бы пол графства сбежалось и еще долгое время шли бы за караваном, наперебой предлагая своих услуги. Лишь бы их забрали отсюда и накормили.

— Лоуренс! — поторопил я, указал на усадьбу и велел дружиннику проводить его. — Поспеши. Обустроим тебя поскорее. И вещи свои по дороге не растеряй, уж прошу. Все твое пригодится.

Молодой алхимик аж вздрогнул от моих слов и втянул шею. Покрепче прихватил котомку и засеменил следом за дружинником, стараясь не отставать и не наступать в глубокие снежные лужи.

Ганса же я решил забрать и проводить сам, без помощников. Где он вообще? Не вывалился из повозки, часом?

Сотник нашелся у самой дальней повозки. Он сидел в одиночестве на краю телеги, спустив ноги, и курил короткую глиняную трубку, пуская в морозный воздух густые клубы дыма с кисловатым дешевым запахом. Кривой, плохо зашитый шрам стягивал кожу под повязкой, и от этого его взгляд казался еще более колючим.

От него за версту воняло перегаром. Так я его, собственно, и нашел. Даже сейчас он был немного пьян. Не вусмерть, не в доску, но заметно. Пальцы, сжимающие трубку, мелко подрагивали. Я даже на миг остро пожалел, что вообще решил нанять его, но затем взял себя в руки, вспомнил: других вариантов все равно не было. Кроме сотника никто даже в теории не сможет добавить мне пару лишних часов в сутки.

— Ганс, — сказал я ровно. — Слезай. Разговор есть.

Ветеран медленно повернул голову, оглядел меня мутным глазом и сплюнул в сторону.

— А, барон, — голос у него оказался низкий, прокуренный, с хрипотцой. — Уже и покурить нормально не дают. Сразу, иди, Ганс. Работай, да? Вот все вы бароны одинаковые. А я тебе что? Кобыла ломовая?

— Ты мне — бывший сотник Легиона, — я прищурился, почти копируя его собственный прищур. — И поговорить я с тобой хочу, как бывший легионер с бывшим легионером. Если ты еще, конечно, помнишь, что это такое.

Ганс дернул щекой, там, где шрам стягивал кожу, с презрительной гримасой раскрыл было рот, но тут же замолк. Вздохнул, докурил трубку до конца, выбил пепел о колесо, спрятал кисет за пазуху. Потом спрыгнул с телеги, пошатнулся, но удержался и выпрямился. Что меня удивило: глядел он на меня уже почти трезво.

— Помню, — сказал он глухо и перевел взгляд в сторону строившейся стены. — Слишком хорошо помню. Поэтому и поверил вашим сказкам про крепость на границе. Пока все сходится.

Я кивнул и огляделся. Заметив воеводу у одной из повозок, махнул ему рукой.

— Марко. Как поедите и отогреетесь, через час жду тебя и Ганса на плацу. Разомнемся немного и проверим, не растерял ли наш сотник свою боевую удаль.

Ганс фыркнул и проворчал что-то нечленораздельное.

Марко кивнул, но в глазах его мелькнуло сомнение. Он глянул на шатающегося ветерана, и, кажется, уже прикидывал, сколько шишек набьет этому пропойце, прежде чем тот хотя бы встанет в стойку. Недооценивал его.

Увидев его взгляд, сотник сплюнул и расслабленно развел руки в стороны.

— Салага, если ты думаешь, что твоя деревенская туша мне сможет что-то сделать… Ты крупно ошибаешься.

— Посмотрим, старик, — дернул губой Марко, а его обычно добродушное лицо помрачнело.

Честно говоря, кто кого поставит на место — судить не берусь. Опыт против молодой удали… Это может быть любопытно.

Я направился к усадьбе и позади услышал едкий смешок сотника.

— Ты мне лучше скажи, есть у вас тут пригубить чего? Если ты понимаешь…

— Есть, как не быть, — бросил Марко сквозь густую бороду. — Но только за заслуги.

— Какие такие заслуги? — опешил Ганс, судя по голосу.

— Какие тебе в ближайшее время точно не светят, — хмыкнул воевода.

— Да ты нарываешься, юнец⁈

…

Дальше я в их перебранку уже не вслушивался. И на такого пройдоху найдется своя поруха. Давать ему время «акклиматизироваться» я не собирался — раз уж он сразу напирает на свой опыт, тогда и спрашивать с него надо как с опытного.

Усадьба встретила меня запахом воска и сухих трав. Услышав шаги, баронесса Мироника вышла в сени. Ее лицо выглядело слегка осунувшимся, с темными кругами под глазами, но с мягкой терпеливой улыбкой, которую в первый месяц нашего знакомства я у нее вообще не замечал — она появилась намного позже, когда горе слегка зарубцевалось, а жизнь начала налаживаться.

Она молча обняла меня, прижалась на миг щекой к жесткому вороту плаща и отступила, разглядывая «сына» с тревогой и гордостью одновременно.

— Похудел, — сказала она негромко. — Лицом спал. Опять не ел толком?

— Дорога… матушка, — я позволил себе коротко коснуться ее плеча. Сколько времени не прошло, но я по-прежнему испытывал легкую неловкость, притворяясь ее сыном. — Некогда было. Все делали в пути.

— Сейчас на стол соберу, — Мироника тут же засуетилась, поправляя косынку. — Щи еще с утра томятся, хлеб свежий. И варенье из морошки — помнишь, ты в детстве любил? Три банки закатала, летом думала, к весне съедим, а оно вон как… — слегка погрустнела она.

Я перебил ее мягко, но твердо:

— Позже, матушка. Сперва дело, — и я мотнул головой себе за спину, после чего обернулся.

В сени из-за моей спины робко выглядывал Лоуренс. Я кратко представил его Миронике, ненароком сказав, что это наш будущий главный алхимик, отчего юноша аж зарделся и как-то неуверенно пожал плечами. Ну это пока неуверенно. Пока он не знает того, что знаю я, человек с Земли XXI века. Даже не будь в этом мире магии — я очень о многом мог ему подсказать.

Мироника поприветствовала его чинно и благодушно, обещала накормить, после чего я провел Лоуренса через сени в заднюю половину усадьбы, туда, где раньше хранили соленья, старую сбрую и сломанную утварь. Неделю назад я велел освободить эту комнату, вымести паутину, заменить прогнившие половицы, смастерить шкаф, тумбочку, притащить кровать, — все это сколоченное на скорую руку деревенским плотником.