Он долго смотрел в зеркало, мучительно пытаясь понять, что же с ним происходит, — а затем решительно стянул с себя грязные тряпки, служащие ему одеждой, и отправился мыться.

Намылившись и смыв пару раз грязную пену, он додумался, наконец, попробовать сделать в ладонях — раз его палочка куда-то пропала — хотя бы Люмос, но потерпел полный крах. Значит…

Ему не хотелось думать, что это значит.

Закончив мыться, он сообразил, что переодеться ему попросту не во что. Да и бритвы он не нашёл — и, завернувшись в явно женский — цветастый и явно не слишком чистый — халат, вышел, наконец, обратно в квартиру.

— Пап, а ты зачем мамкин халат взял? — спросил его мальчик.

— А зачем он вчера вместо балкона в кладовку залез и орал, что нас замуровали? — ехидно ответила девчонка.

— Выполз, алкашина, — поддержала её мать. — К тебе вон даже «Скорая» не поехала, к пропойце. Давай, собирайся, пойдём на участок, а то дома совсем жрать нечего. Хоть картошки подкопаем.

— Надо поговорить, — сказал Люциус, старательно удерживая на лице нейтральное выражение. У него в голове уже возникла некоторая теория, совершенно дикая и невероятная, но зато идеально всё объясняющая, и ему требовалось её подтверждение. — Наедине, — добавил он, поглядев на каких-то замызганных и тощих детей.

Девчонка взяла за руку брата и повела его к дверям, бурча, что потрахаться и ночью было можно.

— Поговори ещё! — рявкнула женщина и повернулась к нему:

— Ну?

— Я, наверное, получил какую-то травму, — заговорил он, осторожно садясь на не внушающий никакого доверия табурет. Мерлин, как же вокруг было убого и грязно! И дело было даже не в бедности — хотя и она была ужасающей, — но ведь можно было оттереть все эти пятна, выстирать тряпки, да тот же халат… магглы! Он подавил поднимающееся в нём раздражение и, запахнув поплотнее халат, пояснил: — Я… не всё помню. Но я не хочу к целителям.

— Да кто ж в дурку хочет? — хмыкнула женщина, с интересом его разглядывая. — А ведь ты и вправду не в себе. Матом не покрыл, Надьке с Пашкой не врезал… Эк тебя приложило! Может, и выпить не тянет? Дал бы бог…

— Не тянет, — усмехнулся он. — Но ты должна мне помочь. Напомни мне своё имя? И моё заодно.

Детей он запомнил. «Паш-ка» и «Надь-ка». Странные имена… Где он вообще, интересно?

— Серега, ты чо, и своё имя забыл? Дела… Папаша твой по пьяни удавился, а тебе, видать, память отшибло? Люся я. Людмила Петровна Рыжкова, а ты Серёга… Сергей Иванович Рыжков. Ну, блин, Санта-Барбара!

Малфой помотал головой. Так. Серёга и Сергей звучало похоже — видимо, первое было домашним вариантом второго. Ива-но-вич, по всей видимости, второе имя, а Рыж-ков — фамилия. Он что, славянин? Моргана и Мерлин, где он?!

Какое отношение ко всему этому имеет святая Варвара, он решил пока что не уточнять.

— Люся, — медленно повторил Люциус. — Чем я занимаюсь? И, — он приготовился к воплю, — что это за город?

— Ну ваще… Сантехник ты, в ЖЭКе работаешь, а город Энск. Ещё чего не помнишь? Какой год на дворе или почём курс доллара? Во, блин, дожили.

— А действительно, — слегка побледнев, спросил он: — Какой сейчас год? И, — ах, как кстати она это сказала! — какой сейчас курс доллара?

Не спрашивать же, в какой они стране. А по названию валюты он это определит.

И Мерлина ради, что такое «ЖЭК» и «сантехник»?!

— Не, ну не скотина, а? — вопросила кого-то наверху женщина, — август 1997 года сейчас. Я тебе сколько говорю, что денег нет, что надо ребятишкам в школу собраться, а он мне про курс доллара! Да холера его знает, какой он там, я его сроду не видела, сволочь ты пьяная! Зарплату по полгода не платят, так он ещё и калымит только за выпивку!

— Август девяносто седьмого, — повторил Малфой. Значит, время осталось прежним… Он сам не знал, хорошо это или нет. — Зачем ты кричишь? — спросил он, хмурясь. Голова очень характерно болела — так бывает с похмелья. Ему довелось пару раз в жизни испытать это состояние — отвратительно. — И если у тебя нет кофе, то, может быть, найдётся чай? Пить хочется, — сказал он.

— Господи Иисусе, — женщина неумело перекрестилась, — есть у нас чай, есть… Даже варенье есть, немного, правда… Неужто впрямь пить бросил?

Она торопливо ушла на крохотную кухню и загремела там посудой, готовя чай. Некрепкий, слабый, явно перестоявший.

Малфой же остался в комнате и огляделся. Магглы… Вот, значит, как они живут. Отвратительно! От окружающей обстановки веяло нищетой — он хорошо знал этот дух, который бы ни за что не смог описать, но никогда, встречая его, не ошибался. Какие-то ободранные обои на стенах… одну из которых, правда, закрывал почему-то ковёр. Мерлин, кому и зачем понадобилось вешать ковёр на стену? Скрипящая и тоже ободранная продавленная мебель… И везде грязь, грязь — нет, это решительно невозможно! Он просто не может жить в подобных условиях — даже временно.

Морщась от отвращения, головной боли и подкатывающей тошноты, он вышел из комнаты и, пройдя по чудовищно захламлённому коридорчику, добрался до кухни. Моргана и Мерлин… здесь готовят еду?!

— Это наш дом? — спросил он, наконец.

— Квартира, — поправила его женщина. — Бабушкина ещё, кто ж тебе сейчас квартиру даст, не советская власть. Счастье, что бабка меня перед смертью к себе прописала.

Пассаж про советскую власть и «прописала» Малфой не понял, но вопросов пока задавать не стал: меньше всего ему сейчас хотелось, чтобы эта женщина всё-таки вызвала целителей.

— Почему здесь так грязно? — спросил он, брезгливо касаясь пальцами торца столешницы, покрытого липким серым налётом. — Я понимаю, что у нас нет денег, — сказал он с максимальной, на которую сейчас был способен, вежливостью, — но ведь можно всё это отмыть. Я думаю, нам нужно этим заняться.

Его всё равно мутило, и голова раскалывалась — думать он толком не мог. Значит, можно было пока что потратить время на приведение его временного жилища в хоть сколько-нибудь приемлемый вид — а в процессе работы выяснить ещё что-нибудь.

Например, что это, всё-таки, за страна.

— Да когда мне? — возмутилась женщина, сердито глядя на него, — я на двух работах вкалываю, да еще сад, да Пашка с Надькой… Мне разорваться, что ли?

— Сейчас ты ведь дома, — сказал Малфой удивлённо. — И дети уже достаточно большие, чтобы помочь. Чай готов? — спросил он, с усилием сдерживая раздражение. Надо успокоиться… Мерлин, как же болит голова! Он сжал пальцами виски и потёр лоб. — Я думаю, начать надо с комнаты, — сказал он. — Позови детей — я хочу закончить уборку до ночи.

— Сколько я слёз пролила, чтоб ты за ум взялся да пить перестал, — буркнула женщина. — Вот дура-то была. Надька, Пашка, домой! — заорала она в открытое окно. — Папка ваш уборку решил устроить, помогать будете!

— Чай готов? — повторил Малфой.

Мерлин, какая дура. Как вообще можно было заделать ей двух детей?! Впрочем… Он вспомнил собственное отражение и слегка успокоился. Они друг другу подходят… Но ему-то что делать?

— И я полагаю, что вчетвером мы закончим быстрее. Тебе разве самой не противно так жить?

Женщина сунула ему под нос чашку с отбитой ручкой, в которой плескалась желтовато-коричневая жидкость.

— Держи свой чай, ирод! Жить так противно, ишь ты. Как по пьяни блевать повсюду, так это ничего. Барин нашёлся, мать твою за ногу!

Мерлин…

Люциуса затошнило — и от её слов, и от странной жидкости, которую эта женщина почему-то назвала чаем, и от всего вокруг. Пришлось закрыть глаза и посидеть так немного, стараясь продышаться — и лишь потом рискнуть выпить то, что она ему дала. На чай это и вправду было похоже не очень, но, в целом, на вид оказалось лучше, чем на вкус. В конце концов, что он, никогда не пил гадких зелий?

Голова немного утихла, и он, посидев ещё какое-то время и дождавшись, пока пройдёт тошнота, открыл, наконец, глаза, решительно встал и сказал:

— Дети пришли? Пора начинать, иначе мы до вечера не закончим.