— Сотрясение мозга и потеря сознания считаются?

— Не совсем.

— Тогда почти так же. Я нарезаю хлеб и делаю нам пару бутербродов. Пододвиньте один к ней на бумажном полотенце.

— Ешь, по предписанию врача.

Это вызывает у меня неподдельный смех. Конечно, доктор Кеворкян. Пока она ест, я наливаю в стакан молока, прокалываю палец кончиком ножа и капаю пару капель, бормоча заклинание над стаканом.

Это небольшое заклинание, и мне не нужно стучать по воде, чтобы она не заметила. Я слегка встряхиваю стакан, чтобы капли крови не попали в молоко.

— Выпей — говорю я со своим лучшим русским акцентом — Это сделает тебя сильной, как бык.

— О, боже, только не надо так по-русски — говорит она, делая большой глоток молока — Ты говоришь, как простуженный норвежец.

— Я снимался для Бориса из Рокки и Буллвинкл.

Она допивает молоко и ставит стакан на стол. Выражение её лица меняется.

— Все твои акценты похожи на то, что у норвежцев насморк. Это странно.

— Что это? —

— Я чувствую себя... не в своей тарелке — Она встает, пошатывается, хватается за стол, чтобы не упасть. Выражение её лица меняется. Растерянность, предательство, гнев — Что ты со мной сделал?

— Прости, Вив. Я верну Алекса, но не допущу, чтобы ты пострадала.

— Сукин ты сын — говорит она. Я тянусь к ней, чтобы она не шлепнулась задницей о чайник, но она отдергивает руки — Отвали от меня. Ублюдок. Как ты смеешь.

— Ты просто поспишь, Вив. Тебе нужно отдохнуть.

— Мне нужно увести моего парня подальше от этого гребаного психопата — Она, пошатываясь, уходит с островка, опрокидывая табурет — Где мои ключи? Я заберу его домой...

Я подхожу к ней прежде, чем она падает на пол. Поднимаю её и кладу на диван. Укрываю одеялом. её дыхание становится все более поверхностным. Очень скоро она вообще перестанет дышать.

Это не столько сон, сколько имитация смерти. Она пробудет без сознания около полутора суток, а когда проснется, с ней все будет в порядке. Если кто-нибудь найдет её и перевезет, она проснется. Не беспокойтесь о том, что она придет в себя в морге. И когда она проснется, она оторвет мне яйца, и я это заслужил и позволю ей. Но, по крайней мере, она будет жива.

Глава 23

Я заезжаю на парковку ближайшего загородного клуба — Уилшир, останавливаюсь перед ошарашенным служащим, который бросается навстречу машине. В этом городе все обслуживают парковщики.

— Сэр, вы не можете припарковать это здесь — говорит он, когда я опускаю стекло.

— Я и не собираюсь — говорю я, слегка подчеркивая свои слова. Это ты собираешься. И еще, пожалуйста, дай мне ключи от Мерседеса. Я протягиваю ему ключи.

Он пару раз моргает — Конечно, сэр — говорит он. Через несколько минут я уже еду в чьем-то S-классе. Парень, скорее всего, потеряет работу, но кому захочется застревать на парковке машин богатых придурков? Оказываю ему услугу.

У меня из головы не выходит последнее шипящее слово Эллиса. Что он имел в виду, когда сказал, что Будро не убивал Люси, чтобы вернуть меня? Если не это, то почему он это сделал? Я слышал и более странные звуки, исходящие от трупов.

Это мог быть газ, последние остатки моего заклинания, удаляющего случайные шумы из его мозга. Однажды я видел, как парень, который был мертв уже три дня, сел, закричал — Эврика, а затем снова упал, и я не смог обнаружить в нем ни капли магии. Мертвые люди просто иногда творят странные вещи. Спиши это на пару убийственных отрыжек и двигайся дальше.

Я выезжаю на автостраду и направляюсь в центр города. У меня есть идея, что делать, но мне понадобится помощь. Некоторое время спустя я стою у стены туалета на Юнион-Стейшн, надеясь, что дверь все еще там. Я боюсь, что дверь все еще там.

Никто не стер мои меловые линии и руны, хотя черным маркером были добавлены некоторые творческие штрихи. Знаки и символы города: разметка территории, произнесение проклятий, признание в любви или, по крайней мере, хороший минет. Грубо, несфокусированно, но, тем не менее, волшебно.

Я обновляю линии и символы, размазываю каплю крови по стене, гадая, не принесет ли мне в один прекрасный день, моя разновидность магии, гепатит С. Я пропускаю через нее немного энергии и наблюдаю, как дверь отъезжает в сторону. В баре Дариуса пугающе тихо. Тусклое освещение, стулья, составленные в стопки на столах, запах вчерашних сигарет и пролитого пива. Он сидит за единственным столом, который еще не убран. Два стула, два стакана, бутылка скотча.

— Я не помешал в такой трогательный момент?

— Пожалуйста — говорит он. Я жду тебя уже несколько часов. Присаживайтесь. Я знаю, почему ты здесь.

— Тогда ты знаешь, что у меня нет времени валять дурака.

Я сажусь напротив него. Он наливает каждому из нас по порции из бутылки. У вас здесь полно времени. Я просто хочу убедиться, что ты подумали о том, чего хотите, прежде чем просить об этом.

— Я не в восторге от этого, но, если у тебя нет других идей, Санта-Муэрте, это по сути, единственный вариант, который у меня остался.

— Ты мог бы просто уйти.

— Немного поздновато для этого.

— Да — говорит Дариус — Немного поздновато для этого.

— Почему тебя это так волнует?

— Ты знаешь, скольким людям я позволяю бывать в этом месте? Я имею в виду тех, кому я позволяю приходить и уходить, когда им заблагорассудится, а не всякий сброд, на который я натыкаюсь.

— Понятия не имею — отвечаю я, хотя и задавался этим вопросом раньше. Дариус, хозяин своих владений. Никто не войдет сюда, если он сам этого не захочет. Я знаю, что некоторых он впускает из любопытства. Собери людей вместе, посмотрим, какие неприятности они могут натворить. Но остальные, те, кто его знает, кто знает, что он из себя представляет, это другое дело. Таких не может быть много, и я не знаю, почему я их считаю.

— Чертовски мало, вот что я тебе скажу. Чертовски мало — Он допивает свою порцию и наливает себе еще — Ты мне нравишься, сынок. Действительно. Даже когда ты ведешь себя как гребаный идиот.

— Спасибо. Не так много людей видят это так, как ты.

— Это потому, что они не знают тебя так, как я. Если я сделаю это, если я дам тебе то, что ты хочешь, мы расстанемся. Тебе здесь больше не рады.

— Ого. Какого черта? Почему?

— Баланс сил. Ты не осознаешь своей собственной силы, не так ли? Ты метался с места на место, от человека к человеку, ты не знаешь, что к чему. Немного остепенившись, возможно, ты бы понял, что ты не такой, как другие люди.

— Да, я знаю, что я не такой, как другие люди. Я вижу мертвые вещи. Я разговариваю с мертвыми вещами. Я создаю мертвые вещи.

— Ну вот, ты снова становишься тупым, гребаным придурком. Ладно, вот как это бывает. Ты думаешь, что у тебя в руках большая пушка. Дело в том, что ты и есть большая пушка. Ты просто не знаешь, как нажать на спусковой крючок. Ты связался с этой старой ведьмой, и теперь пистолет у нее, а не наоборот.

— И ты боишься, что она направит меня на тебя?

— Ни для кого не секрет, что она не любит соперничества — говорит он — Я бы предпочел не рисковать.

Дариус, возможно, мой последний настоящий друг в этом городе. Хочу ли я расстаться с ним? Но насколько он хороший друг? Я не был здесь пятнадцать лет. Буду ли я скучать по тому, от чего так отдалился?

Как ни странно, да, я думаю, что буду скучать по этому. Из всего этого бардака бар Дэриуса показался мне домом больше, чем где-либо еще, где я бывал.

— У тебя есть вариант получше? Потому что, поверь мне, я не хочу этого делать.

Он качает головой.

— Нет. Хотел бы я тебе помочь, чувак. Правда хочу. Это твое решение и твоя борьба.

— Тогда, полагаю, мы в расчете — говорю я.

Святилище Санта-Муэрте. Вывеска, нарисованная вручную, черная на ярко-красном фоне, с её грубым портретом на одной стороне. Я смотрю на карточку, которую дал мне Дариус. Адрес, написанный на ней, найти было легко. Втиснутый между маникюрным салоном и прачечной самообслуживания в торговом центре к югу от Макартур-парка. Это церковь.