Я останавливаю "мерседес" между "Терселом" и "мустангом" с заплатками от  Бондо. Витрина с таким же успехом может быть магазином пончиков или такерией. Стекло покрыто майларом, что создает дымчатый отблеск. Табличка на двери гласит: "ABIERTO^[6].

Я открываю дверь, раздается электронный звонок. Не знаю, чего я ожидала, но только не этого. Магазин, настоящий взрыв красок. Ярко-желтые стены, полки синего, цвета фуксии и лайма. Разноцветные молитвенные свечи о любви, влечении, деньгах, мести.

Статуи и алтари Санта-Муэрте стоят на полках и в ряд на полу. От четырехфутовых скелетов, отлитых из смолы, до моделей приборных панелей с черными пластиковыми драгоценными камнями вместо глаз. Брелки, куртки, футболки. У сумасшедшей сучки есть собственный сувенирный магазин.

— Чем я могу вам помочь? — Латиноамериканец с тяжелыми веками курит сигару за прилавком. На его руках и шее выделяются мощные мускулы.

— Может быть — говорю я — Ищу аудиторию.

— Верующий — говорит он, медленно кивая. Я так и думал. Он указывает на синяки на моем лице — Ты не похож на туриста

— О, я верю. Я встречался с ней.

— Как и все мы, в той или иной форме. Умирающий отец, мертвая жена, убитая сестра.

— От смерти не уйти — отвечаю я — Когда месса?

— По пятницам в семь вечера — говорит он — Я Эдуардо. Я возглавляю общину.

Его рукопожатие похоже на стальные тиски.

— Я думал, что лучше сделать это пораньше.

— Вам не нужно ждать, если вы делаете пожертвование — говорит он — Туда.

Он указывает на дверной проем, прикрытый черными бархатными шторами.

— Спасибо.

— Не стоит об этом говорить.

Я переступаю порог, и тут как будто день и ночь. Гирлянды белых рождественских гирлянд тянутся вдоль стен, отбрасывая на все вокруг туманный свет. Канделябры из кованого железа через каждые несколько футов, пластиковые скамьи, выстроившиеся в ряд, как скамьи для служителей, подиум и складной столик в качестве алтаря. И чуть в стороне, она.

По крайней мере, одно из её святилищ. Это выглядит так, как будто она была на кладбище: скелет в белом свадебном платье, с косой в одной руке и глобусом в другой. У ног скелета стоят бутылки текилы, а в кривых зубах зажата сигара. Пол усыпан розами и конвертами, набитыми деньгами.

Я сажусь на одну из скамеек. Мне все равно, в какой церкви я нахожусь, я всегда чувствую себя глупо. Боги — в лучшем случае мелочные, раздражительные дети. Я не могу отделаться от мысли поклоняться им.

Я оглядываю комнату.

— Хорошо, я здесь. И что теперь?

Ничего.

— Привет — Я стучу по одной из скамеек — Ты же не собираешься заставлять меня это делать. Серьезно? — Нет ответа — Хорошо. Я устал, и у меня нет времени на всю эту чушь.

Я подхожу к алтарю и думаю, не перевернуть ли его ногой.

Вместо этого я вытаскиваю сигару из зубов скелета, откусываю кончик и засовываю в рот. Пламя срывается с кончика моего пальца, и через минуту я выдыхаю дым, окутывая алтарь, шепча её имена, как литанию: Святая Святых, Покровительница Сеньоры, Ла Мадрина, Ла Флака.

Я понятия не имею, что я делаю. Я знаю, что она любит сигары, я знаю, что дым очищает, я знаю несколько её имен. Кроме того, насколько я знаю, мне следовало бы заниматься этим в ледерхозене под музыку ABBA на заднем плане. Я курю и декламирую добрых двадцать минут. Ничего не происходит. Хотя сигара хорошая.

Это чушь собачья. Я тушу сигару в её глазнице. Сумасшедшая сучка не хочет со мной разговаривать, ладно. Я отодвигаю занавески и возвращаюсь к витрине магазина. Эдуардо провожает меня взглядом, когда я прохожу мимо.

— Не получили ответа, который хотели?

— Я не получил никакого ответа — говорю я.

— Увидишь. Она всем нам ответит вовремя.

— У меня нет времени — говорю я и открываю дверь, когда я ухожу, раздается тихий звонок.

110-я автострада и в лучшие времена занята парковкой, поэтому, когда моя полоса движения освобождается и сужается, я понимаю, что что-то не так. Машины разъезжаются с моей стороны. Сколько бы раз я ни перестраивался, я все равно остаюсь в крайнем правом ряду.

Я съезжаю на обочину и выхожу из машины. Автострада пуста. Ни машин, ни шума уличного движения. Только ветер свистит за окном. Внизу я вижу город, но что-то в нем не так. Ракурсы неправильные, детали архитектуры как-то не так видны. Я поворачиваюсь обратно к дороге и вижу зеленый знак автострады, которого секунду назад там не было.

"МИКТЛАН — ТОЛЬКО СЪЕЗД"

Похоже, у меня все-таки появилась эта аудитория.

Можно подумать, я уже побывал в аду. В конце концов, их так много. Это места, куда попадают мертвецы после того, как им надоело бродить по округе в качестве призраков и скитальцев. Геенна, Тартар, Валгалла, Дуат. Список можно продолжать. Некоторые из них являются наказаниями, некоторые — наградами.

У ацтеков был Миктлан, место далеко на севере, где ваш дух подвергался испытаниям и наказаниям в течение многих лет, прежде чем, наконец, обрести покой. Как и в случае с Шибальбой майя, большинству людей нужно пройти через испытания, чтобы получить свою окончательную награду. Насколько я слышал, это одно из наименее привлекательных мест.

Съезжая на "Мерседесе" с трассы, я начинаю понимать, почему. Воздух в Санта-Ане сухой, безжалостное солнце прожекторами выжигает пейзаж. Я закрываю окна и включаю кондиционер. Город все еще здесь. Или, по крайней мере, город. Здесь представлены калифорнийские бунгало, квадратные многоквартирные дома послевоенной постройки, торговые центры довоенной постройки. Но вместо бетона и штукатурки здесь кости и сухожилия, содранная кожа, разорванные мышцы. Здание мэрии построено из бедренных костей и черепов, река Лос-Анджелес — тонкая струйка крови, текущая по окаменевшему руслу. Пальмы из переплетенных черепов простираются до горизонта, их ветви, это высохшие ошметки плоти.

Лос-Анджелес как этюд из кости.

И там есть призраки. Они мелькают мимо, более реальные, чем я привык. Они не переживают свои последние мгновения и не бродят потерянные и опустошенные. Они просто живут своей жизнью, как будто ничего не изменилось. Их немного, что, я полагаю, имеет смысл. Санта-Муэрте не так широко представлена здесь, в Лос-Анджелесе, большинство её поклонников живут дальше на юг, но у нее есть приличные поклонники.

И могу ли я на самом деле сказать, что она сумасшедшая? Если уж на то пошло, она не человек, даже если её создали люди. И обстановка, возможно, не самая изысканная, но я не вижу замученных духов, висящих над лавовыми ямами, или чего-то в этом роде.

Я оглядываюсь в поисках уличного указателя, но не нахожу ни одного. Если это место соответствует реальному Лос-Анджелесу, то я должен быть где-то в районе Адамса и Фигероа. Я понятия не имею, куда идти дальше. Я не в восторге от того, что выхожу из машины и спрашиваю дорогу.

Ладно, если бы я был чертовой ацтекской богиней смерти, где бы я тусовалась? Это должно быть что-то символическое, что-то, что имеет значение для нее.

Или для её последователей. Иммигранты, столкнувшиеся со смертью, разочарованием и несправедливостью. Это не сильно сужает круг поисков. Лос-Анджелес был испанским городом до того, как его захватили США, и половина населения была латиноамериканцами. Но даже тогда город оказал им услугу.

Я просматриваю всю местную историю, какую только могу вспомнить, в поисках чего-нибудь серьезного, из-за чего можно было бы разозлиться. Убийство в Сонной лагуне, когда девять испаноязычных детей были осуждены за убийство, которого они, вероятно, не совершали. Массовые беспорядки в "Зут-скафандрах" в 43-м, которые привели к четырем, может быть, пятистам арестам и множеству погибших.

Конечно, есть из-за чего злиться, но ни то, ни другое не кажется правильным. Неужели кто-то должен был умереть? А может, и нет. Просто какое-то большое "пошел ты" для латиноамериканки, которое она хотела бы вернуть, быть может ? Проходит секунда, и я думаю, что понял. Я поворачиваю машину на север и направляюсь по скелетированной автостраде.