Таким образом, недоверие и политика публичной транспарентности являются взаимосвязанными и предполагают друг друга. Если в обществе существует доверие – к лицам или институтам, то нет необходимости в публичном контроле. Понятие «доверие» является семантически сложным – особенно в современном комплексном социальном контексте. В русском языке оно нагружено моральными характеристиками: доверие – это «уверенность в чьей-нибудь добросовестности, искренности, в правильности чего-нибудь» (словарь Ожегова); «убежденность в чьей-нибудь честности, порядочности; вера в искренность и добросовестность кого-нибудь» (словарь Ушакова). Английское слово trust имеет более широкий словарный спектр значений – помимо моральной уверенности в чьей-либо правильности, оно включает в себя также момент надежды на то, что случится в будущем: dependence on something future or contingent (Merriam-Webster Dictionary). Доверять в этом смысле можно не только людям (которым мы можем продолжать доверять, даже если их действия кажутся нам непонятными, неожиданными и непредсказуемыми), но также – что весьма важно в современных социальных и технологических контекстах – институтам или абстрактным сущностям, таким как расписание или определенный бренд техники: мы ему доверяем, потому что эта техника «не подведет», то есть будет вести себя согласно заявленным характеристикам. Транспарентность не решает для нас проблему доверия с точки зрения того, что мы сможем убедиться в моральности субъекта и правильности его мотивов. Согласно Бентаму,
…ни один мотив не является плохим сам по себе, но каждый вид мотива в зависимости от обстоятельств может вести к хорошим или плохим действиям.
Любой мотив в конечном счете определяется стремлением человека к счастью, к увеличению удовольствия и уменьшению страдания. Поэтому анализ мотивов, которые к тому же «скрыты в груди человека», Бентам называет «ошибкой недоверия» (the fallacy of distrust)[55]: значение имеют не мотивы, а результаты. Транспарентность позволяет нам достичь указанного Бентамом «постоянства» некоторого «блага» – института, политики и т. д., – действующего в соответствии с главным принципом утилитаризма. Публичность дает нам возможность точно идентифицировать любую ошибку или, напротив, заслугу должностного лица, реагируя на это санкцией или поощрением:
Основная особенность этого плана состоит в том, чтобы в максимально возможном масштабе (с учетом требуемых расходов) и с максимально возможной степенью ясности, правильности и полноты раскрыть характер оказываемых услуг, установить имя лица, которым была оказана услуга, и обстоятельства, которые определяют степень его похвальности[56].
Транспарентность, в основе которой лежит системное отсутствие доверия к властной элите, позволяет, таким образом, рационально и эффективно локализовать проблемы, возникающие при функционировании государственного аппарата, и в конечном счете справляться с контингентностью нашей социальной и политической среды существования. Тем самым мы теперь можем взглянуть на теорию Бентама в более широком историческом контексте, что также позволит понять ее повторное изобретение и актуализацию в новейший период. Жебка справедливо считает, что сама идея тотальной транспарентности, из которой исходит Бентам, является ответом на определенную социально-историческую ситуацию своего времени[57]. В целом ее можно охарактеризовать как ситуацию неопределенности и непредсказуемости, остро переживаемой в рамках перехода от традиционного общества к обществу модерна. Одним из моментов этого процесса является, согласно Арнольду Гелену, как раз утрата доверия:
…вместе с разложением традиционного общества появляется индивид со свободой решений, но за это он платит тем, что у него уже нет прочного фундамента: недоверие, подозрение, страх становятся частью аффективной атмосферы, поскольку индивид не знает, чего ему ждать от других[58].
Мир перестал быть предсказуемым, он усложнился и пришел в движение. Наблюдая этот процесс, с разной скоростью разворачивающийся в разных странах, немецкий философ Генриг Штеффенс пишет в 1809 году:
Все вдруг охватило брожение и не позволяет нам нащупать ни одну твердую точку зрения. Все элементы жизни потрясены, государства, к которым мы принадлежим, поколеблены, формы жизни, которые казались несокрушимыми, неожиданно стали исчезать, верная преданность королю и отчизне впадает в нерешительность, самое планомерное жизненное благоразумие в следующий момент не доверяет самому себе[59].
Бентам отвечает на это не только своей теорией транспарентности и трибунала общественного мнения. Частью этих изменений – как мы знаем благодаря исследованиям Рейнхарда Козеллека и «Словарю основных исторических понятий», в основу которого была положена теория этих изменений, – стал также масштабный семантический сдвиг, выразившийся как в появлении новых смыслов у старых понятий (как это имеет место также в случае понятия «публичный»), так и возникновении множества новых понятий. Неудивительно, что программа Бентама в ее наиболее фундаментальной части включает также требование семантической точности выражений, развиваемое в форме проекта критики языка[60]. Еще одним способом «редукции контингентности», если воспользоваться термином Никласа Лумана[61], для Бентама является не только прозрачность, но и простота публичной коммуникации:
Во всех подобных рассуждениях, связанных с законодательством или дебатами, мои усилия должны быть неизменно направлены на придание им максимальной степени прозрачности (transparency) и, следовательно, простоты (simplicity) – насколько это возможно. В каждом случае одной из целей моих усилий будет сохранение чистоты моих собственных рассуждений и, насколько это зависит от меня, рассуждений других людей, которые должны быть свободны от заблуждения, в какой бы форме оно ни выступало[62].
Бентам, таким образом, предлагает многоуровневую систему контроля, простирающуюся от плана языковой семантики до транспарентной сферы публичности, позволяющей осуществлять всеобъемлющий рациональный контроль над государственной властью. Публичная сфера имеет сложное устройство, отдельные элементы которого выполняют вполне определенные роли (например, пресса и главные редакторы газет). В отличие от формальной «транспарентности», понимаемой как простое открытие и обеспечение доступа к информации, она структурирована в целях обеспечения функции рациональной рефлексии, контроля и реализации мер санкционного и поощрительного характера. В итоге, резюмирует Жебка,
…для индивидов формируется среда, в которой они могут выстраивать наиболее надежные практические ожидания (Erwartungshaltungen), которые, в свою очередь, представляют собой основное условие для мирной организации политической и экономической жизни[63].
Согласно общему тезису процитированного автора,
…транспарентность (Transparenz) представляет собой исторически специфическое понимание публичности (Öffentlichkeit), к которому обращаются, прежде всего, в тех ситуациях, где возникает высокая степень неопределенности, которая воспринимается акторами как угрожающая. Транспарентность представляет собой попытку генерирования надежности и безопасности, используя сферу публичности для формализации и регулирования поведения[64].
