Именно со зрением связана базовая метафора философского и научного познания – свет, а также такая важная для нашей темы характеристика, как транспарентность. Разумеется, камеру сегодня нельзя представить без цифровых технологий, поэтому обращение к ним также неизбежно: говоря сегодня о камере, мы подразумеваем цифровую камеру.

Тематически мы рассмотрим камеру в трех аспектах: 1) в рамках теории «строгого права» Иммануила Канта; 2) в рамках его и Иеремии Бентама идеи «хорошего правления»; 3) как развитие этой идеи – теории транспарентности власти Бентама. Эти сюжеты будут рассмотрены с точки зрения позитивных, на наш взгляд, возможностей, заложенных в использовании камеры, а саму камеру мы будем считать своеобразной технологической парадигмой классической государственно-правовой теории модерна, в данном случае – Канта и Бентама.

Предварительно, впрочем, нельзя не остановиться на обратной – негативной – стороне распространения камер. Основные тревоги здесь связаны с размыванием границы приватной сферы. Разграничение приватной и публичной жизни является конститутивным принципом модерновых обществ: возникнув в Древней Греции, это разграничение практически исчезает в эпоху Средневековья (всякое пространство является публичным). Традиционное общество не знает приватного пространства. Джордж Оруэлл спроецировал возвращение этой модели на современное общество, создав в своем романе «1984» образец максимума антиутопии. Помимо идеологических и прочих особенностей, это общество в технологическом отношении является миром, в котором Большой Брат ведет тотальное наблюдение посредством камер, включая пространство частного жилища. Именно этот максимум антиутопии является основным стимулом для современных критиков общества камер занимать алармистскую позицию в отношении распространения камер и цифровых технологий. В особенности тревогу бьют авторы в Германии, предрекая конец приватности и наступление «прозрачного общества»[4]. Такая концентрация внимания немецких интеллектуалов на этом вопросе объясняется тем, что немецкая культура в силу исторического опыта весьма чувствительна к вопросу о неприкосновенности приватной сферы, здесь, например, запрещены полеты дронов над жилыми кварталами. Культурным аналогом этого явления в России можно считать страсть граждан к высоким заборам вокруг загородных участков.

Не вдаваясь в технологические детали возможностей цифровых камер, а также такие сложные вопросы, как слежка и шпионаж, попробуем ответить на эти опасения самым простым образом. Приватная сфера является не только социальным и культурным феноменом. Автономия приватной сферы рассматривается в современных обществах как одно из основных прав человека, она представляет собой область, основные элементы которой в настоящее время глубоко эшелонированным образом защищены конституционно-правовой системой современных государств и базовыми международными конвенциями прав человека. Целый ряд статей Конституции Российской Федерации гарантирует права приватной (личной) сферы и неприкосновенность ее границ (22.1; 23; 24.1; 25). Статья об охране «достоинства личности» (21.1), действующая в конституциях множества стран мира, является важным источником конкретизации прав в новых технологических и коммуникативных условиях. К числу таких конкретизированных положений относится, например, право на «информационное самоопределение» (понятие, введенное немецким Конституционным судом уже в 1983 году в связи со сбором данных во время переписи населения) или же право на «принятие автономных решений»[5], которое действительно находится под угрозой в связи с совершенствованием, в частности, рекомендательных алгоритмов.

Если мы ориентируемся на реальные тенденции судебно-правовой системы, то на примере США можно показать, что приватная область, защищаемая от публичного давления, постоянно расширяется. Основные решения по защите «конституционного права на неприкосновенность частной жизни» основываются здесь первоначально на праве защиты от внешнего вмешательства в институт брака и сексуальных отношений состоящих в браке людей. Именно такое основание было подведено под решение Верховного суда 1965 года в рамках иска Griswold v. Connecticut, 381 U.S. 479, защищавшего право супружеской пары на покупку и использование контрацептивов. На этом же основании был вскоре отменен запрет на межрасовые браки (действовал во многих штатах США до 1967 года), расширена область приватности сексуальных отношений (использование контрацептивов в том числе лицами, не состоящими в браке), либерализовано хранение дома непристойных материалов (Stanley v. Georgia, 394 U.S. 557) и наконец разрешены аборты в 1973 году (Roe v. Wade, 410 U.S. 113[6]). В более расширенном смысле это конституционное право, широко используемое в американской судебной практике, может быть определено как защита

Если мы учитываем эти правовые особенности современных обществ и придерживаемся здравого политического и правового реализма, то большинство утопических или антиутопических тревог, связанных с переходом общества к состоянию, в котором приватная сфера будет фундаментально сокращена или ликвидирована, представляются ограниченными областью художественной или публицистической фантазии, никак не связанной с фактически возможными вариантами развития событий с учетом существующей правовой реальности.

К настоящему времени сложились несколько основных подходов к вопросам защиты приватной сферы в новых условиях, связанных с развитием цифровых коммуникаций. Наиболее последовательную и системную политику в этой сфере осуществляет Европейский союз. В 1995 году здесь была принята Директива о защите персональных данных, которую в 2016 году сменил еще более строгий Регламент Европейского парламента и Совета Европейского союза о защите физических лиц при обработке персональных данных и о свободном обращении таких данных (2016/679). Регламент вступил в силу в 2018 году и является обязательным к исполнению не только странами-участницами, но также любым юридическим лицом, обрабатывающим персональные данные граждан ЕС. Столь масштабное регулирование вопросов обращения с персональными данными легитимировалось в Европе в том числе ссылками на опыт фашистских и послевоенных коммунистических режимов ряда стран, в которых широко практиковались неконтролируемый доступ и использование персональных данных.

В США и странах Азии реализуется другая стратегия, которая характеризуется как «лоскутное одеяло» (patchwork) или как «секторальный» подход. В ней отсутствует общая система регулирования и принимаются законы о защите лишь отдельных категорий персональных данных. К таковым в США относится, например, закрытие доступа к студенческим записям, сведениям о видеопрокате и приватной информации о детях в интернете (соответствующий акт был принят в 2000 году). Такая законодательная политика, однако, не препятствует широкому обращению и коммерциализации персональных данных. Эта специфика правовой политики США объясняется как историческими особенностями американского законодательства, так и утилитаристскими аргументами. В частности, права на свободу слова и прессы, которые способствуют раскрытию частной информации, имеют здесь эксплицитный характер (первая поправка к Конституции), тогда как право на защиту приватной сферы защищено лишь косвенно (является имплицитным): оно выводится либо из конституционных гарантий свобод индивида, либо из четвертой поправки, запрещающей необоснованные обыски и задержания. К утилитаристским аргументам относится указание на то, что европейская политика в области персональных данных, сдерживающая возможности их коммерциализации, фактически привела к отставанию Европы в развитии новых цифровых технологий.