В Европейском cоюзе нет ни одной крупной технологической компании такого рода, сопоставимой с компаниями в США или Китае (второй лидер на этом рынке). Что касается правовой политики России в сфере защиты персональных данных, то специалисты отмечают ее соответствие европейскому подходу, которое, впрочем, имеет запаздывающий характер по отношению к новым проблемам, возникающим в связи с развитием современных цифровых технологий[8]. Однако вопрос о передаче аккумулируемых государством данных бизнесу (то есть сдвиг к американской модели) периодически возникает и обсуждается в российских экспертных и деловых кругах.
Цифровая камера и идея «строгого права»
В рамках своей философии права Кант сформулировал весьма впечатляющую по своей радикальности и утопичности модель чистого, или строгого, права. Она заключается в следующем:
Как вообще право имеет своим объектом внешнюю сторону поступков, так и строгое право, то есть такое, к которому не примешивается ничего этического, не требует никаких иных определяющих оснований произволения, кроме внешних; ведь именно тогда оно чисто и не смешано ни с какими нравственными предписаниями. Строгим правом (правом в узком смысле слова) можно, следовательно, назвать лишь совершенно внешнее право. Оно основывается, правда, на осознании обязательности каждого по закону, но для того чтобы определить в соответствии с этим произвольное действие, строгое право, чтобы быть чистым, не должно и не может ссылаться на это осознание как на мотив; поэтому оно опирается на принцип возможности внешнего принуждения, совместимого со свободой каждого, сообразной со всеобщими законами. – Итак, если говорят: кредитор имеет право требовать от должника уплаты его долга, то это не означает, что он может внушить должнику, что его собственный разум обязывает его к уплате; нет, принуждение, которое заставляет каждого делать это, вполне совместимо со свободой каждого, а следовательно, и с собственной свободой, сообразной со всеобщим внешним законом; таким образом, право и правомочие принуждать означают одно и то же[9].
Сказанное означает, что в этой строгой системе права правоприменение не опосредовано никакими субъективными факторами, такими как сознание или мотив правонарушителя, а также эта система предполагает неизменное фактическое исполнение права (строгое право не только нечто предписывает, но и неизменно осуществляет это предписание). В идеальном виде эта система работает по аналогии с классической механикой, в которой движение тел исчерпывающим образом определено их каузальной взаимосвязью:
Закон взаимного принуждения, необходимо согласующегося со свободой каждого, кто руководствуется принципом всеобщей свободы, есть как бы конструирование понятия чистого права, то есть показ этого понятия в чистом априорном созерцании, по аналогии с возможностью свободных движений тел, подчиненных закону равенства действия и противодействия[10].
Анализируя эту концепцию Канта, Маркус Вилашек делает вывод, что строгое право у Канта вообще не является прескриптивным, то есть предписывающим:
Там, где отклонение невозможно, в случае закона речь идет не о прескриптивной норме, а просто об описании закономерности поведения. <..> Взятое само по себе право не предписывает своим адресатам поведение, соответствующее правовым предписаниям, но лишь связывает правовой состав факта с правовыми последствиями[11].
Иначе говоря, идеал строгого права автоматически, то есть причинно-следственным образом, связывает сам факт события и его правовые последствия – без всякого опосредования субъективным фактором.
Идея строгого права у Канта играет роль сжато описанного мыслительного эксперимента и не содержит никаких указаний относительно способов ее реализации. Однако если мы обратимся к современным технологиям, то сможем констатировать наличие всех необходимых предпосылок к перспективам все более широкой реализации идеи этого всецело автоматического идеала права. В образцовом виде эту модель права олицетворяет камера видеофиксации на дороге, автоматически определяющая правонарушение и автоматизированным же образом доставляющая нарушителю постановление о штрафе. Это устройство, почти полностью убравшее с российских дорог часто слишком субъективных или откровенно злоупотребляющих своими возможностями сотрудников ДПС, действует полностью в соответствии с идеей Канта о том, что право может реализоваться вне всякой этической или иной мотивации правонарушителя. Автоматическое уведомление о штрафе придет нарушителю скорости независимо от того, спешил ли он на место планируемого преступления или торопился спасти кому-то жизнь, – его мотив не имеет здесь никакого значения.
Стоит заметить также, что автоматическая неотвратимость наказания за правонарушения оказывает всеобъемлющее дисциплинирующее воздействие на граждан, поскольку предполагает неизбежное и не знающее исключений наказание за правонарушение, которое нельзя смягчить или обойти посредством коррупционных или иных действий, основанных на человеческих слабостях или социальных связях между людьми. С точки зрения образа будущего мы вполне можем допустить такое технологическое совершенствование способов фиксации правонарушений, которое позволит документально устанавливать практически любое правонарушение[12], – с той необходимой оговоркой, что такого рода автоматические системы не допускают постороннего человеческого вмешательства в приватную сферу других людей (тогда как механические системы там уже широко присутствуют – в форме устройств-нянь, индикаторных элементов умного дома, умных колонок и т. д.). Сложнейший этический, правовой и одновременно технологический вопрос заключается, однако, в том, какое технологическое решение могло бы быть реализовано применительно к сфере домашнего насилия.
Указанное Кантом строжайшее разграничение сферы каузальных последствий и сферы человеческого сознания и мотивов, которые не могут быть областью правового регулирования как такового, исключает саму возможность появления здесь призрака «мыслепреступления» Оруэлла.
Наконец, стоит добавить, что чрезвычайно расширившиеся возможности автоматического регулирования и взаимодействия не могут распространяться на область человеческой воли (выраженной в том числе в установлении правовых законов) и принятия решений. Несмотря на то что мы все больше опираемся на автоматически собранные данные и информационные алгоритмы в принятии таковых, они не могут подменять собой решение, остающееся за человеком.
Идеал «хорошего правления»
В дальнейшем своем развитии эта утопическая поначалу идея автоматизированного строгого права может быть распространена также на определенные функции исполнительной власти, связанные с задачами выполнения законов и т. д., – там, где они в принципе могут быть решены в форме определенного выше автоматического причинно-следственного взаимодействия. Тем самым открывается еще более широкая перспектива разрешения проблемы, остро вставшей перед современными обществами с того момента, как они, освободившись от власти традиции, осознали, что сами берут судьбу в свои руки, – а именно проблемы «плохого правления»[13]. Утопия планового рационального централизма, преобразованная в форму автоматической координации, может быть использована как ресурс устранения человеческого фактора, того самого обстоятельства, которое при зарождении современных обществ в наибольшей степени волновало умы и Бентама, и Канта. И тот и другой полагали, что основная и «самая трудная из всех» (Кант) задача заключается в том, что человек при установлении всеобщих и справедливых законов, будучи наделен властью для их осуществления, всегда будет стремиться сделать исключение из них для самого себя. Это же обстоятельство является ключевым и для Бентама, предполагавшего решить данную проблему путем политики тотальной транспарентности государственного управления.
