В настоящее время мы наблюдаем, как в различных странах цифровые технологии постепенно формируют новые технологические возможности для реализации идеи хорошего правления и создания механизмов, минимизирующих наличие человеческого фактора там, где речь идет о взаимодействии гражданина и государства. В России наиболее успешным масштабным технологическим проектом такого рода является создание системы электронных государственных услуг, а также реализация механизма «одного окна» в многофункциональных центрах государственных услуг, решивших, казалось бы, одну из вечных проблем России, связанную с коррупцией и волокитой при взаимодействии с государственными канцеляриями. В аналогичном направлении развиваются также и другие подобные эксперименты. Так, в Индии была создана государственная система идентификации граждан Aadhaar, использованная для того, чтобы дать социально дискриминированным группам населения адекватный, прозрачный и свободный от коррупции доступ к государственным услугам и средствам социальной защиты. Таким образом, современные технологии уже активно разворачивают процесс минимизации проблемы, описанной Кантом и Бентамом, расширяя режим транспарентности функционирования государства, изымая человеческий фактор из процесса взаимодействия гражданина и государства, сокращая контакты между ними и доводя до автоматизма механизмы взаимодействия граждан с государственными институтами в описанной выше логике строгого права.

Особенность современной России, которая позволяет этим процессам разворачиваться с высокой скоростью, состоит в аномально высокой степени доверия к цифровым технологиям по сравнению с другими странами.

Идея хорошего правления волновала не только Канта, но и Бентама – главного оппонента кенигсбергского философа в области этики. Эти доктрины, основанные на фундаментально различных принципах, представляют собой наиболее масштабные философско-рациональные проекты этики, претендующие на законодательную универсальность. Кантовская этика основана на принципе оценки мотива реализованного действия (значение имеет лишь «благая воля»); этика Бентама квалифицируется, напротив, как «консеквенциализм» – значение имеет не мотив, а результат действия, который, согласно замыслу Бентама, является квантифицируемым и эмпирически измеримым[14]. В отличие от Канта, для которого главным принципом этики является индивидуальное разумное и свободное подчинение этическому закону, для Бентама таким принципом является максимизация общественного счастья, каковое является суммой счастья отдельных индивидов. В основе этого принципа у Бентама, как и у Канта, лежит определенная антропологическая модель, универсальным образом определяющая механизм поступков человека:

Таким образом, из определения того, что есть человек (существо, которое стремится избежать страдания и увеличить удовольствие), следует, что необходимо делать (максимизировать удовольствие и минимизировать страдание, что и дает совокупный уровень счастья). Достижение максимума счастья в обществе не может быть предоставлено свободным и случайным действиям индивидов, эта задача должна быть решена законодателем:

Эта модель также противопоставлена кантовской идее внешнего легального права, с точки зрения которой такая форма государства по определению является «величайшим деспотизмом, какой только можно себе представить», поскольку речь идет не только о прямом патернализме над гражданами в вопросах счастья, но и об установлении контроля над их мотивами (которые, по Канту, невозможно ни знать, ни контролировать). Задача законодателя, правда, заключается не в том, чтобы постоянно оказывать воздействие на людей с точки зрения коррекции их поведения, но в

Тем самым этическая теория Бентама непосредственно трансформируется в теорию правового и политического государственного управления. Бентам полагал, что в принципе полезности и его мотивационном механизме, который определяется динамикой удовольствия и страдания, он открыл законы, подобные ньютоновским. На теорию транспарентности публичной сферы Бентама повлияла не только классическая механика, позволяющая осуществлять точный расчет движения тел, но и оптика Ньютона, согласно которой все тела обладают прозрачностью[18]. В дело пошел даже один из главных оптических инструментов Ньютона – призма, которая на собственноручном наброске фронтисписа «Паноптикона» Бентама превращается в масонский символ всевидящего ока и вписана в схему паноптикума[19].

Основным механизмом реализации политики утилитаристского государственного управления должно стать состояние прозрачности (транспарентности) государства. В истории трансформации этой идеи Бентама при этом можно выделить два этапа. Первый из них связан с идеей «злосчастного паноптикума»[20]. Второй – с разработкой идеи «трибунала общественного мнения» (Public Opinon Tribunal). Идея трибунала была развита в поздний период творчества Бентама, отмеченный разворотом политических взглядов от монархических к демократическим. Эта перемена объясняется неудачей в реализации проекта паноптикума, которую Бентам считал результатом намеренных злокозненных интриг против его проекта национальной тюрьмы, а также разочарованием в способности монархии улучшать законодательство и способ правления (последней каплей здесь был отказ Александра I от реализации планов Бентама по созданию в России нового законодательства с чистого листа).

Проект паноптикума Бентама сегодня широко известен и при этом в самом деле является «злосчастным» благодаря славе, принесенной ему Мишелем Фуко. Последний категорически оценил проект круговой тюрьмы, все камеры которой доступны просмотру для невидимого надзирателя из единого центра, как

Метафора незримого, но всевидящего ока «власти» предстает у Фуко как главный инструмент установления современного дисциплинарного общества и вплоть до настоящего времени является стимулом для развития страхов, связанных с нарастающей транспарентностью общества. Эта легенда Фуко, которая продолжает доминировать в российском контексте[22], не является ни исторически, ни концептуально релевантной в отношении идей Бентама.