Хотя, замечает здесь же Бентам, секретность по сравнению с публичностью в весьма незначительной степени позволяет достичь такого рода «всеобщим образом желаемых целей»[45]. Мотив для предпочтения приватного характера общения в данном случае определяется не какими-то государственно-политическими соображениями, а потенциальным вредом, который публичность может нанести индивиду:
Потребность в секретном пространстве возникает в силу потребностей приватной сферы буржуазного индивида, а не чиновничьей сферы политика[46].
Однако здесь в теории публичности Бентама возникает определенное несоответствие и даже внутреннее противоречие. Кант, как мы видели, придавал «трансцендентальным правилам публичности» универсальный смысл там, где речь идет о совместимости со сферой права и политики как таковой. Принцип максимизации общего счастья в утилитаризме, однако, является более фундаментальным, чем любые требования публичности. Бентам подчеркивает:
Нельзя делать закон публичности абсолютным, потому что невозможно предвидеть все обстоятельства, в которых может оказаться [законодательное] собрание. Правила созданы для спокойного и безопасного состояния: они не могут быть установлены для ситуации, когда наступает беда и возникает опасность[47].
Таким образом, чрезвычайное положение дел может быть основанием для прекращения действия режима публичности. Эта особенность утилитаризма прослеживается и у позднейших его последователей. Уже упоминалось, что в современных дискуссиях «тест Канта на гипотетическую публичность» продолжает обсуждаться в качестве одной из центральных проблем, связанных с публичностью[48]. Характерно, что в качестве основного оппонента Канта здесь привлекается философ-утилитарист Генри Сиджвик, аргументирующий в пользу того, что в некоторых случаях необходимо избегать публичности. Причем этот случай распространяется им на само учение утилитаризма, которое, поскольку оно может быть неверно понято, в некоторых случаях следует сообщать лишь «немногим просвещенным»[49]. Парадокс как теории публичности Канта, так и теории публичности Сиджвика состоит в том, что в тень секретности попадают сами эти теории (у Канта это исключение имеет форму иронично обыгрываемой «тайной» статьи о всеобщем мире, предписывающей правителям прислушиваться к философам).
Принцип архитектурной транспарентности, основанной на идеях паноптикума, распространяется Бентамом на всю институциональную систему правления. В основе этой системы лежит представление о неизбежном своекорыстии любого чиновника:
Для выработки любого хорошо обоснованного и рационального курса, преодоления препятствий на пути к хорошему правлению, а также учитывая то, что в душе правительственных чиновников господствует универсальное стремление к собственной выгоде (self-preference)… первым шагом является истинное наблюдение (true observation) за [их] существованием и ограничение этого всеобщим образом распространенного частного и злодейского интереса. <..> Таким образом, любое направляющее и ведущее правило может быть сведено к этим двум словам – минимизация конфиденциальности[50].
Это правило дополняется Бентамом требованием «абсолютной зависимости» чиновников от народа, которая простирается от верховного учредительного собрания (Supreme Constitutive) и доходит до самого мелкого служащего. Режим публичности и транспарентности, таким образом, призван практически решить задачу, названную Кантом самой трудной из всех: человек – это «кривая тесина», поэтому, считал Кант,
…каждый облеченный властью всегда будет злоупотреблять своей свободой[51].
Бентам считает так же, но полагает, что режим транспарентности сможет справиться с задачей, которую Кант считает невыполнимой. Это решение, однако, дается дорогой ценой. Указанный режим «абсолютной зависимости» чиновников от народа предполагает также ликвидацию системы разделения властей:
Бентам прямо выступает против теории Монтескьё о разделении властей, которую он отвергает как «явную чушь»: целью его теории институтов является иерархически структурированная система власти, в которой существует четкая и однозначно назначаемая ответственность каждой должности, так что народ легко может идентифицировать ответственное лицо, которое в случае проступка может быть наказано[52].
Таким образом, мы имеем дело в лице Канта и Бентама с двумя противоположными идеями государства. Кант является реалистом, он не только скептически относится к способности человека, находящегося у власти, отказаться от корыстного поведения, но также считает, что совершенный способ правления не может быть реализован. Поэтому требует в рамках своей республиканской модели создания системы сдержек и противовесов в форме разделения властей, которая позволяет минимизировать негативные крайности, возможные в случае сосредоточения всей полноты власти в одних руках. Бентам, напротив, уверен, что при установлении режима полной транспарентности и торжестве «трибунала общественного мнения» правление может быть реализовано как максимально рациональная и безошибочная система контроля исполнения и принятия решений, для наиболее эффективного функционирования которой требуется единая и прозрачная иерархия абсолютной зависимости власти от народа. Тем самым демократия Бентама и в этом отношении трансформируется в наиболее совершенную форму «деспотизма», относительно которой Кант замечает, что здесь
…все решают по поводу одного, и во всяком случае против одного[53].
Позднее Джон Стюарт Милль, прошедший долгий путь освобождения от идей утилитаризма, воспроизводит в своем эссе «О свободе» эту же позицию Канта, придав ей характер не вопроса о правлении, а вопроса о власти самой сферы общественного мнения, способной устанавливать «диктатуру» над мнением индивидов.
Принципиальная особенность теории транспарентности Бентама заключается в том, что она является отрефлексированной теорией недоверия:
Возражают против режима публичности: не представляет ли она собой систему недоверия (distrust)? Так и есть; и любой хороший политический институт стоит на этом фундаменте. Кому же нам еще не доверять, как не тем, кто облечен огромной властью, испытывая при этом огромное искушение злоупотребить ею? Подумайте о предмете их обязанностей: это не их собственные дела, а дела других людей, дела, которые им сравнительно безразличны, очень трудные и очень сложные. Одна только праздность привела бы к пренебрежению этими делами, которые требуют кропотливых усилий. Обратите внимание на их собственные интересы: часто вы обнаружите, что они противоположны тем интересам, которые были им доверены. Они также располагают всеми средствами, чтобы обслуживать самих себя за счет общества, без всякой возможности быть осужденными за это. Что же остается для того, чтобы противостоять всем этим опасным мотивам? Что привлечет [их] интерес к превосходящей их силе? В чем может состоять такой интерес, как не в уважении к общественному мнению – боязни его осуждения и желания славы? – Одним словом, все то, что связано с публичностью. Действие этого великого инструмента распространяется на все: на законодательство, администрацию, судебную власть. Без публичности никакое благо не является постоянным (permanent); под покровительством публичности никакое зло не может продолжаться[54].
