Если мы рассматриваем теорию Бентама в этой фундаментальной перспективе, то можно предположить, что подобные проекты по формированию транспарентной сферы публичной информации будут возникать в аналогичных случаях нарастания неопределенности и непредвиденных изменений. Действительно, повторное изобретение и широкое развитие политики и практики транспарентности происходит в западных странах, начиная с конца 1970-х годов. Причины этого поворота многообразны, и различные теории расставляют здесь собственные акценты: экономический кризис, переход от индустриального общества к постиндустриальному, рост новых социальных движений, «структурная трансформация», переход к обществу «позднего модерна», отказ от кейнсианской экономической политики и переход к политике неолиберализма и т. д. Однако каким бы образом ни определялось содержание и причины этого поворота, именно в это время происходит повторное открытие политики транспарентности Бентама. Это осуществляется в форме подъема теорий рационального экономического и общественного выбора (public choice theory). Конститутивным для них в той или иной форме является представление о том, что для рационального выбора необходима информация, а также критика непрозрачности/неэффективности государственных институтов. Ответом на эти проблемы во всех случаях становится «информационная прозрачность», которая является единственным средством обеспечения рациональных социальных действий и социальных решений:
В результате этой линии аргументации в 1980-е годы главным образом в рамках New Public Management был разработан целый арсенал предложений по институциональным реформам и методам аудита (monitoring, benchmarking, обеспечение качества), с помощью которых общественная прозрачность могла бы быть институционализирована. Эта стратегия обещала, что транспарентность сведет к минимуму неопределенности и риски, одновременно максимизируя легитимность и эффективность[65].
В отношении этой модели может быть высказано множество аргументов, которые хорошо известны, например, в виде критики теории рационального выбора, в которой оживают классические аргументы, направленные против унитарного рационализма эпохи Просвещения. Важнее, однако, обратить внимание на непреднамеренные последствия распространения этой политики, на которые указывает Винсент Август. Их можно свести к трем основным пунктам:
1. Политика, направленная на повышение прозрачности работы организаций и увеличение их эффективности, ведет к их бюрократизации и усложнению: помимо выполнения своей прямой профессиональной деятельности, организации должны документировать, структурировать и публиковать информацию о ней, что требует дополнительных ресурсов и времени.
2. Обратной стороной прозрачности является ее непрозрачность: чем больше информации, тем сложнее отыскать нужную без дополнительных компетенций.
3. Контроль над деятельностью организаций выполняет не общество, которое не может компетентно работать с этой информацией, а специализированные неправительственные организации, численность которых растет одновременно с ростом публичной информации: происходит «ngo'низация сферы публичности»[66]. Транспарентность стимулирует не партиципацию граждан в процессах управления, а порождает новые экспертные группы, которые скорее исключают их из этого процесса. Однако в отличие от правительства система этих групп не находится под контролем демократического отбора в рамках политического процесса.
Идея публичности обсуждений основывается на предпосылке, что принимаемые решения корректируются рациональной сферой публичности, которая олицетворяет интерес общего блага, а также создает условия для рационального процесса обсуждений. Но открытость обсуждения может способствовать неверным решениям, если оно находится под влиянием лишь отдельных заинтересованных групп (представляющих, по Канту, «приватный» интерес), а также препятствует – например в форме инструментальной политики, проводимой в СМИ, – рациональному процессу обсуждения.
Дело, однако, не только в возможности злоупотребления в публичном пространстве частным интересом. В современном сложноустроенном мире все большее число вопросов требует специализированного технического и технологического знания, длительных сроков подготовки и т. д. Но когда эти вопросы выносятся в публичную сферу, они становятся предметом общественных ожиданий, требующих скорейшей реализации, что, в свою очередь, побуждает политиков спешить и оказывать влияние на темы реализации этих решений. Следствием чего является множество «незрелых» проектов, достигающих лишь краткосрочных результатов. Герман Люббе следующим образом характеризует эту особенность современной ускоряющейся цивилизации:
…модерновые сферы публичности, политическая публичность, равно как и специализированная публичность потенциальных потребителей и прочих клиентур, в цивилизациях с весьма усложнившимися инфраструктурами подвержены – в силу незнания специальных предметов – нереалистическим ожиданиям, и потенциал одобрения или запроса, который заключен в таких ожиданиях, действует как сила, подстрекающая к их удовлетворению, ускоренному как в техническом, так и в организационном смысле. Можно выразить это и так: в динамических и в то же время медийно-интегрированных цивилизациях растет вероятность столкнуться с незрелым[67].
Транспарентность политики заставляет ее агентов быть осторожными и корректными, что ведет к развитию конформизма, бюрократизации и рутинизации политики, которая перестает быть способной к творческим начинаниям. С точки зрения теоретиков республиканизма (например, Ханны Арендт), это ведет к тому, что люди утрачивают интерес к политическим вопросам, а само общество деполитизируется:
Поэтому республиканский подход к творческой деятельности выступает – в противоположность идее транспарентной публичности – за плюрализм публичных сфер и считает контингентность человеческих дел и начинаний не опасностью, а источником дополнительных возможностей[68].
Трансформативный потенциал публичной сферы проявляется, как мы можем предположить, также в ее эзотеризации. Этот эффект можно наблюдать в современной сфере российского законодательства: исследователи отмечают его необычайную семантическую сложность[69]. Для Бентама транспарентность представлялась также связанной с «простотой» как необходимым условием понимания и выработки рационального отношения. Фактически же требование публичности, выполнение которого является необходимым в случае легального законодательства, может вести ровно к противоположному результату: возрастанию сложности и эзотеричности, делающих это законодательство недоступным для понимания и тем более заинтересованного отношения со стороны широких слоев «публики».
Возвращаясь к цифровой камере как технологической парадигме классической государственно-правовой теории модерна, следует отметить, что она действительно в значительной степени решает ряд ключевых проблем, сформулированных Кантом и Бентамом в области права и правления. Несмотря на кардинальные расхождения в области этики, и тот и другой настаивают на принципах публичности и транспарентности в системе государственного управления, а также минимизации влияния человеческого фактора на принятие и осуществление решений властных и правовых органов. Технологический прогресс в использовании камер и цифровых технологий уже достаточно близко подвел нас к реализации рационалистических идеалов эпохи Просвещения, поэтому мы все быстрее приближаемся к XVIII веку (что бы там ни казалось проповедникам пост-, мета- или прочих эпитетов модерна).
