Глава 7

Казанский вокзал. Москва. Ноябрь 1985 года.

Вокзал дышал, как живое существо. Он дышал сотнями ртов, сотнями лёгких, сотнями чемоданов, тюков, авосек и клетчатых сумок «мечта оккупанта», набитых до треска. Он дышал паром из-под вагонов, дымом дешёвых сигарет, перегаром, потом, дорожной пылью, мокрой шерстью и копчёной колбасой. Он дышал так, как дышит огромное, старое, уставшее животное — тяжело, хрипло, не останавливаясь ни на секунду.

Площадь трёх вокзалов — Казанского, Ленинградского и Ярославского — была в эти часы как воронка, втягивавшая в себя полстраны. Ноябрь выдался сырым, зябким, с тем особенным московским холодом, который не морозит, а проедает — лезет под воротник, под полу пальто, заползает в ботинки. Снега ещё не было, но воздух уже пах им — железисто, остро, как пахнет кровь из прикушенной на морозе губы. Небо висело низко, цвета солдатской шинели, и фонари вдоль перрона горели с четырёх часов дня, обведённые рыжими нимбами в сыром тумане.

Здание Казанского — башня с часами, шатровая крыша, арки, кокошники — стояло как пряничный терем, почерневший от копоти и времени. Часы на башне показывали без четверти шесть, и вечерний поток пассажиров уже достиг той критической плотности, когда перестаёшь быть человеком и становишься частицей потока, тебя несёт и крутит, и всё что ты можешь — не потерять чемодан и не споткнуться.

Внутри вокзала — гулкий зал ожидания, высокие потолки с лепниной, которую давно не реставрировали и которая местами осыпалась, обнажая серый бетон под позолотой. Люстры — тяжёлые, пыльные, с половиной перегоревших лампочек — бросали неровный желтоватый свет на ряды деревянных скамей с жёсткими спинками и подлокотниками, отполированными миллионами рук и задов до тёмного, маслянистого блеска. На скамьях сидели, лежали, дремали, ели, читали, кормили грудью, спорили и молча смотрели в пространство люди — так много людей, что казалось, весь Советский Союз одновременно куда-то переезжает.

Пол — каменный, затёртый, в разводах от мокрых подошв. У стен — урны, переполненные до курганного состояния. Газетные киоски «Союзпечать» — два на весь зал — торговали «Правдой», «Известиями», «Советским спортом», журналом «Огонёк», открытками с видами Москвы и мятными леденцами «Взлётные» по семь копеек пачка. Очередь к киоску — человек пять, не больше, газеты в ноябре восемьдесят пятого покупали уже не так охотно, что-то менялось в воздухе, какое-то новое слово витало — «перестройка», — но на вокзале это слово ещё ничего не значило, на вокзале всё было как прежде: суета, усталость, запах и ожидание.

Буфет — отдельная песня. Стойка, обшитая рыжим пластиком, за стойкой — женщина с химической завивкой и в несвежем белом халате. Витрина: бутерброды с засохшим сыром, бутерброды с подсохшей колбасой, яйца вкрутую — серо-зелёные на срезе, — стакан чая четыре копейки, кофе с молоком одиннадцать копеек, сок томатный десять копеек. Кофе был не кофе, а ячменный напиток с привкусом жжёной резины. Чай был именно чаем — горячим, крепким, тёмным, в гранёных стаканах с подстаканниками, единственная честная вещь во всём буфете. Над стойкой — картонная табличка: «Просьба посуду не выносить» и вторая, от руки: «Сахар — на столах».

На столах — алюминиевые сахарницы, липкие, с прилипшими крошками и коричневыми разводами. Горчичницы. Соль в стеклянных солонках, влажная, слежавшаяся. Салфеток не было.

Перрон начинался сразу за тяжёлыми стеклянными дверями, которые не закрывались до конца и впускали в зал ноябрьский сквозняк. Платформы — длинные, бетонные, с навесами, под которыми тянулись вереницы пассажиров, толкавших тележки, волочивших тюки, ведших за руки детей. Голос из репродуктора — женский, гнусавый, усталый — объявлял: «Поезд номер тридцать восемь Москва — Ташкент отправлением в восемнадцать сорок прибывает на четвёртую платформу. Нумерация вагонов — с головы поезда».

У вагона номер семь стоял проводник — дядька с лицом, похожим на печёное яблоко, в мятом кителе и с термосом под мышкой.

— Билеты готовим! — рявкнул он в темноту перрона. — Не толпимся! По одному заходим!

Ноябрьский ветер нёс по платформе обрывок газеты, пустой стаканчик от мороженого и запах креозота от шпал. Вдоль путей горели низкие фонари, и в их свете рельсы блестели как мокрые ножи — два бесконечных лезвия, уходящих на восток, в темноту, в тысячи километров степи, пустыни, гор, в Ташкент, до которого ехать трое суток.

— Ну вот и пришла пора прощаться. — сказала Маша Волокитина, делая шаг вперед и протягивая руку: — это было… интересно.

— По меньшей мере. — хмыкнула Гульнара Каримова, отвечая на рукопожатие: — будете у нас в Ташкенте…

— Ну уж нет, теперь ваш черед. — качает головой Маша: — лучше вы к нам. Приезжайте, покажем город.

— Как получится. — два капитана отпустили руки друг друга и сделали по шагу назад. Один шаг — Маша и один — Гульнара. Они стояли напротив друг друга, с прямыми спинами, расправленными плечами и смотрели друг другу прямо в глаза.

Вокруг продолжалась суета Казанского вокзала, спешили, толкаясь пассажиры с сумками и авоськами, грузчики толкали свои тележки с багажом, пронзительно свистнул в свисток милиционер, взмахнув рукой, проплыла полноватая тетка, продающая пирожки с капустой, картошкой и ливером. А два капитана — стояли и смотрели друг другу в глаза. Ташкентский «Автомобилист» и Колокамские «Стальные Птицы»…

— Капитан, капитан улыбнитесь… — тихонечко напела себе под нос Лиля Бергштейн, глядя на этих двоих: — скажи, Зульфия, а тебе Гуля нравится?

— Что⁈ — стройная девушка с черными косичками и в красно-синем спортивном костюме стремительно покраснела: — ты о чем⁈ Нет конечно! Как тебе такое на ум могло… Бергштейн!

— А мне нравится. И Маша тоже. Они же — капитаны. — серьезно сказала Лиля: — они вроде, как и враги, но и друзья сразу, понимаешь?

— Она… она мне как капитан нравится! А не так как тебе!

— А мне она по-всякому нравится. Гуля — красивая и сильная. И… ну она прикидывается что она злая, а на самом деле добрая. Вот как Аринка.

— Эй! А я-то чего сразу⁈ Лилька! — вскидывается Арина Железнова рядом.

— Аринка тоже добрая. Где-то в глубине души… — говорит Лиля и обнимает ее в ответ. Арина тут же затихает у нее в руках: — она миленькая. Почти как Петра!

— Если и добрая, то где-то очень глубоко… — ворчит Зульфия себе под нос, глядя на то как невысокая либеро обнимает эту Железнову, которая пусть и молодая совсем, но уже рослая — едва ли не на голову ее выше. И агрессивная… уж Зульфия помнит, как от этой «чудо-девочки» ей мяч в бедро прилетел… вот такой синяк остался. Да и милой назвать Железнову язык не поворачивается… все равно как ту же Евдокию «Терминатора» Кривотяпкину милой назвать…

— Ты тоже милая! — утешает ее Лиля: — тебя тоже обнять? Иди сюда!

— Нет! Нет… не надо! Отпустите! Ай! — отбивается Зульфия: — какая… какая ты сильная! И… цепкая!

— Если Лилька кого захотела обнять, то обнимет. Она как медведь. Только маленький. — добродушно гудит Валя Федосеева: — было честью выйти с вами на площадку, «Каримовские басмачи». Вы и в самом деле невероятные. Зуля, Надя и Гуля… только благодаря вам второй сет вытянули.

— Благодарю. — отвечает Гульнара Каримова, прекратив меряться взглядами с Машей и повернувшись к Валя Федосеевой: — ну и нам было приятно сыграть с вами по одну сторону от сетки, Сибирская Валькирия. Не думала сменить команду? В пару к Вороновой…

— Спасибо. Но мне и тут неплохо. — пожимает плечами Валя: — а у вас в команде свои талантливые девчата есть.

— Валю нашу вообще в кино скоро снимать будут! Вот! — высовывается Алена Маслова: — не переманите вы ее!

— А ты, Вазелинчик? — наклоняет голову Гульнара: — не думала? Пока у вас в команде эта непоседа есть… — она кивает в сторону Лили: — ты на площадке только как замена будешь появляться. А у нас я тебя в основной состав включу. У тебя талант… и тебя в этой команде не ценят.