— Неплохо… неплохо… а что такое «приапический»? Может лучше просто «фаллический»? В конце концов это просто…

— Символизм, Воронова! Символизм! Никто не будет писать «сиськи» в высокой литературе! Вон — «от вздохов под фатой у ней — младые перси трепетали…». Или там «и прелести снегов и персей белизну!»

— Как это сиськи могут трепетать? Это ж получается отвисли они до пупа… какие ж они тогда «младые»? Трепетать флаг на ветру может…

— Воронова, поэтическое допущение!

— Ладно… но «приапический»? Это ж не древнегреческая трагедия. «Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос!»… почему пурпурными? Пурпурными это получается фиолетовыми… Эос это богиня рассвета, на рассвете холодно. Отморозила пальцы, это понятно. Тут надо Жанну Владимировну вашу звать, чтобы растирала и мазь прописала… так и простудиться недолго…

— Чего это вы на весь коридор кричите? — еще один голос. Девушки поднимают головы.

— А это ты… — говорит Синицына: — Железнова, ступай себе. Ты еще маленькая такие стихи читать…

— Чего это я маленькая⁈ Мне уже восемнадцать лет и… почти месяц! А ну давайте сюда!

— Арина!

— Давайте сюда, я сказала!

— Железнова! Ах ты…

— Вы сами уже старые! А я — молодость! За мною будущее! Что вы за поэтессы такие, даже тетрадку свою в драке отстоять не можете!

— Арина, верни тетрадь, мы работаем!

— Ага, ага… тааак и о чем тут… Дуська к Виктору Борисовичу пошла ночью⁈ И… Мария Владимировна⁈

— Отдай тетрадь, хулиганка малолетняя!

— Я уже взрослая… достаточно взрослая чтобы… а забирайте! Ну Дуська… ну стерва… — некоторое время две поэтессы смотрят вслед убежавшей по коридоре Железновой.

— Ага. — наконец говорит Надя Воронова: — значит и «тройку» вычеркиваем. Квартет?

— А вы, друзья как не ложитесь, все в музыканты не годитесь… — задумчиво произносит Синицына.

— Когда б на то не божья воля — не отдали б тетрадь. Да, были схватки боевые, да говорят еще какие, недаром помнит вся гостиница про то что… не дала?

— Как не дала. Ее у нас отобрали. Быстрая эта Железнова…

— И грубая. Давай я напишу «напилась словно павиан, за словом не пошла в карман, был человек — стал хулиган!»

— Стала.

— Нестыковочка.

— Хм… — и две поэтессы снова склонились над тетрадкой.

— А чего это вы тут делаете⁈ — звучит звонкий голосок.

— Отстань, Лилька, я в печали. — отзывается Юля Синицына: — я рифмы ищу. Надя завтра уезжает.

— Уезжает — провожает! — весело откликается Лиля Бергштейн и легко вспахивает на подлокотник кресла к Синицыной: — вот и рифма! Что пишете? Опять про комсомол?

— Сегодня философский стих выходит. Про то что каждый человек должен обрести свое место в жизни, что у каждого свой путь, своя мораль, своя стезя. Про то, что в мире нет добра и зла, черного и белого. И про комсомол. — говорит Синицына.

— А я думала мы пишем про то, как к вашему тренеру все новые девчонки ночью приходят… — хлопает глазами вторая девушка.

— Это метафора, Воронова, метафора. Смысл не в том, кто к кому пришел, а в…

— … в том кто и кого — того!

— Это метафора, Воронова! Жизнь нас всех того… ты что не понимаешь?

— А ну… дайте-ка почитать… хм. — Лиля чешет затылок: — ничего не понимаю, но стихи хорошие! Вы молодцы! Правда кое-где рифмы нет совсем. Это что, белый стих? А вообще здоровски получилось! Особенно про «персты пурпурные»!

— Это Гомер написал.

— И он тоже молодец!

— Есть рифма к слову «наивная»?

— Коллективная?

— … не, рано пока еще. Четыре человека — пока не коллектив.

— Противная?

— Хм… — Синицына изучает жизнерадостную Лилю и с сожалением качает головой: — не подходит.

— Интуитивная? — предлагает Лиля и начинает загибать пальцы: — портативная, реактивная, инициативная, спортивная и импульсивная!

— А эти точно подходят. — кивает Синицына: — особенно портативная и реактивная. Ты же как ракета, Бергштейн, ты как Фау-2 — летишь куда-то туда, но все равно всем вокруг страшно.

— Девочки! — в коридоре появляется Жанна Владимировна, она в длинном махровом халате: — вы чего горланите на весь коридор? Два часа ночи почти! Режим не нарушайте, потом восстанавливаться трудно будет. Синицына, это тебя в первую очередь касается, с твоей бессонницей. Давайте я вам снотворное выдам… хотя… наверное поздно уже… — Жанна Владимировна зевает во весь рот.

— Надя завтра уезжает. — объясняет Синицына: — а у нас стихотворение не закончено.

— Честно говоря, Юля, твои стихи меня беспокоят. — говорит Жанна Владимировна: — может тебе доктору показаться?

— Юлькины стихи уже по рукам ходят! — гордо заявляет Лиля: — она — талант! Вот, смотрите что она про персты пурпурные написала!

— Это Гомер…

— Хорошие стихи, — рассеянно замечает Жанна, пробежав взглядом по тетради и уже было отворачивается, но потом — присматривается и забирает тетрадь из рук у Лили.

— Вот видите! — подмигивает Лиля девушкам: — ваша поэзия всех трогает! Прямо за душу!

— … это… вы это только что написали? — медленно уточняет Жанна Владимировна.

— Да. — кивает Юля.

— Пойду-ка я спать. Не мое это дело. — решительно заявляет Жанна Владимировна и отдает тетрадь Синицыной: — какое мне дело… они все завтра не выспавшиеся будут. Опять. А я пойду спать. Спокойной ночи девочки. — и она удаляется по коридору. Девушки смотрят ей вслед. Потом все взгляды снова возвращаются к тетради.

— Она груба как обезьяна, и забрала тетрадку рьяно? — предлагает Надя Воронова.

— Ты все еще Железнову пережить не можешь?

— Она реально грубиянка! И потом — мы же старше ее… хоть бы каплю уважения показала…

— А… Жанна Владимировна не к себе пошла… — заметила Лиля, глядя в коридор.

— Бывает. — пожала плечами Синицына: — но хватит про Железнову в самом деле. Ее не исправить. Это компенсация психологическая, потому она и грубиянка.

— Хм. А пять человек — уже коллектив?

— Наверное. Хотя Жанна у нас не игрок команды, она же медик. Вспомогательный персонал. О! Трагедия второстепенных персонажей! Это же как Гильдестерн и Розенкранц!

— Чего?

— Ну… «Привет вам, Гильдестерн и Розенкранц!» «Привет вам Розенкранц и Гильдестерн!» — помнишь⁈ Никто даже не знает кто из них — кто! Кто Гильдестерн а кто Розенкранц! А потом принц Гамлет их еще и подставляет под топор палача! А вы все еще такие «принц Гамлет жертва трагедии!» Вы чего⁈

— Тих, тих, тих… успокойся, Юль… никто так не говорит…

— Офелия о нимфа! Я тебе так скажу, Надя, никто нас не замечает! Никто! Вот ты Лилька например!

— Я?

— … она же — типичная главная героиня! Молодая, наивная, сексуально раскрепощенная, гибкая, да по ней «Кама-Сутру» писать можно!

— Не уверена, что это комплимент, Юль…

— А Жанна Владимировна⁈ Там же целая история! И след от кольца на пальце и тихая грусть в глазах и тургеневская коса через плечо и это ее тихая, но уверенная сила⁈ Или вот — Сашка!

— Саша Изьюрева?

— Да! Саша! А ты и не заметила, Воронова! Саша! А ну стоять! — все оборачиваются и видят тихую девушку, которая стоит у стенки и моргает, замерев в неудобной позе.

— Да я… я попить… воды набрать… — краснеет девушка.

— Пиши, Воронова, пиши! Как там — «в свою удачу тихо веря, прокралась Саша в коридоре…»

— Я… я пойду, пожалуй…

— Понимаешь, Воронова, в истории нет второстепенных персонажей! Есть история!

— Итого — шесть? Или пять? Я сбилась… — жалуется Воронова, загибая пальцы: — но ваш Витька молодец! У нас в деревне был один такой, дед Пахом, после войны почитай он один мужик на все село остался… так село и называется — Пахомовка. Потому что там все на одно лицо и парни и девки. Правда женихов и невест приходится из других сел искать, потому как опасность близкородственного скрещивания. И вообще желательно из другого района, потому как у деда Пахома велосипед был.

— Скучно с вами. — говорит Лиля: — я к Витьке пойду.

— Стоять!