Потом — увиделся с Николаем, который понарассказывал ему про Ташкент… получается, что Айгуля Салчакова теперь — очень богатая девушка. Но богатая подпольно, как миллионер Корейко, в Советском Союзе даже просто валюту иметь — уже нарушение. Так что нужно будет с ней встретиться, поговорить. Она пока отказывается от неправедного нажитого добра своего отца, посаженного по «хлопковому делу», и с точки зрения советского человека, наверное, и правильно делает. Вот только сколько того Советского Союза осталось… надо с ней поговорить. Николай за хлопоты себе десятую часть взял, не стал скромничать. Потом посидели с ним, поговорили… так незаметно и вечер наступил… надо бы в кабинет команды зайти что в спорткомплексе, кассеты с записями игр «Труда» Новосибирского оставить и журналы…

Он увидел свет.

Неяркий, желтоватый — пробивающийся из узких окон спортзала. Зал должен был быть заперт. Виктор сам передал ключи завхозу перед отъездом в Москву, и завхоз — Степаныч, пенсионер, бывший заводской электрик — должен был запереть и никому не открывать.

Виктор ускорил шаг.

Входная дверь — железная, тяжёлая, с навесным замком — была приоткрыта. Замок висел на петле, не защёлкнутый. Из щели тянуло теплом и запахом — знакомым, привычным, домашним запахом спортзала: резина, пот, мастика для паркета, пыль.

И звук.

Тук. Тук. Тук.

Мерный, ритмичный, упрямый — как метроном. Как стук колёс поезда. Как Лилина монетка — только глуше, тяжелее.

Тук. Тук. Тук.

Виктор потянул дверь на себя и вошёл.

Зал — длинный, с высоким потолком, с волейбольной сеткой, натянутой по центру. Освещение — четыре из восьми ламп, половина, ровно столько чтобы видеть сетку и площадку, остальное тонет в полумраке. Трибуны — деревянные скамейки в четыре ряда вдоль стены — пусты. На полу, у дальней стены — корзина с мячами, раскатившимися вокруг неё, как яйца из опрокинутого гнезда. Мячей двадцать, может больше.

А на площадке — Алёна Маслова.

Одна.

В тренировочных штанах и серой майке, потемневшей от пота на спине и под мышками. Волосы — собраны в хвост, выбившиеся пряди прилипли к вискам. На правом запястье — напульсник, потемневший, мокрый. На левом — часы, которые она забыла снять.

Она стояла в шестой зоне — задняя линия, правый угол. В руках — мяч. Она подбросила его — невысоко, точно перед собой, — и ударила. Подача. Мяч перелетел через сетку, ударился в площадку на другой стороне — тук! — и укатился к стене.

Алёна взяла следующий мяч из корзины. Подбросила. Ударила.

Тук.

Следующий.

Тук.

И следующий.

Тук.

Она не увидела его. Не услышала, как открылась дверь. Она была — где-то внутри этого ритма, внутри этого «тук-тук-тук», как внутри поезда, который едет и едет и не может остановиться.

Виктор не стал окликать. Он прислонился к стене у входа, скрестил руки на груди и стал смотреть.

Подача. Тук. Подача. Тук. Подача — мяч зацепил сетку, перевалился, упал с другой стороны. Алёна дёрнулась, как от пощёчины. Взяла следующий мяч. Подбросила выше обычного. Ударила сильнее. Тук — мяч врезался в площадку с такой силой, что подпрыгнул и ударился о стену.

— Сильнее не значит лучше, — сказал Виктор.

Алёна вздрогнула. Обернулась. Мяч, который она держала в руках, едва не выскользнул.

— Вить… Виктор Борисович. — она провела тыльной стороной ладони по лбу, убирая пот. — Я… я тут просто… Степаныч пустил, я попросила, он ключ оставил…

— Я вижу.

Тишина. Лампы гудели. Где-то за стеной, в недрах завода, что-то лязгало — ночная смена.

— Давно тут?

— С пяти. — Алёна отвела глаза. — Ну… или с четырёх.

Виктор посмотрел на часы. Половина девятого. Четыре часа. Четыре часа одна в пустом зале.

Он посмотрел на раскатившиеся мячи. На мокрую от пота майку. На руки — красные, набитые, с белыми полосами от швов мяча на внутренней стороне предплечий.

— Мячей тридцать отбила. Потом собрала. Потом ещё тридцать. И ещё. — Алёна говорила, глядя в пол. Я не считала. Ну… может штук триста. Или четыреста. Не знаю.

Виктор отлепился от стены. Подошёл к корзине, поднял мяч. Повертел в руках. Стандартный «Динамо» — потрёпанный, с потёртостями, но ещё живой. Он перевёл взгляд на Алёну. Она стояла, опустив руки вдоль тела, и было в ней что-то от собаки, которую застали за разорённой подушкой, — вина, упрямство и ожидание наказания одновременно.

— Зачем? — спросил он.

Алёна молчала.

— … — вздохнул он.

— Я не выхожу на площадку. — тихо. Почти шёпот. — Вы же знаете. Лилька… Лиля играет. Она лучше. Она либеро. Я — замена. Запасная. Меня в команде держите только для того, чтобы Лильку сменить если у нее «лунная» фаза пойдет, вон как в Праге. Зачем я такая нужна? Все при деле, вон даже Маркова — помощник тренера, а я? Уйду я из команды, Виктор Борисович… не хочу себя обузой чувствовать.

— Жаль. — Виктор подобрал мяч и подкинул в воздух: — нам тебя будет не хватать. Я как раз хотел с тобой поговорить. Из-за Кривотяпкиной.

— А она тут при чем? — хмурится Алена.

— Знаешь, ты права. — не отвечает на ее вопрос Виктор: — Лилька хороша. Пожалуй — слишком хороша.

— Вот и я о том же…

— Настолько хороша, что позиция либеро ее ограничивает. Я хочу поставить ее связующей, а Дусю — доигровщицей.

— Что? — Маслова моргнула, потом — задумалась: — ну да… Лилька мячи так подвешивать может… правда мобильность у нее будет ограничена но как связующая она конечно супер! Всегда мяч куда нужно подвесит. А если мяч нормально будет висеть, то Терминатор Дуся так влупит… постой! А кто тогда либеро будет?

— Хороший вопрос. Жаль что ты от нас уходишь…

— Витька, гад!

Глава 10

Команда «Труд» город Новосибирск

Тренировка закончилась час назад, но никто не ушёл.

Зал «Труда» был старше колокамского — постройка пятьдесят восьмого года, ещё хрущёвская, с низким потолком и трубами отопления, проложенными прямо по стенам и закрытыми деревянными щитами, которые то и дело отваливались от вибрации, когда в цеху за стеной испытывали двигатели. Зимой трубы раскалялись так, что прикосновение к щиту едва ли не оставляло ожоги. Пол — не паркет, а линолеум поверх бетона, местами вздувшийся пузырями, которые заклеивали скотчем и запоминали наизусть, как минное поле: третий метр от левой боковой — пузырь, нога поедет, аккуратнее. Сетка — штатная, но стойки алюминиевые, лёгкие, подваривавшиеся уже дважды, и при сильном ударе в трос вся конструкция ощутимо вздрагивала.

Все — своё. Родное. Пропахшее потом и мастикой так, что запах въелся в стены намертво, и никакая хлорка его не брала.

В тренерской — комната три на четыре, с одним окном, выходящим на заводскую проходную — стоял телевизор. Не видеомагнитофон, нет. Телевизор «Рекорд-312», чёрно-белый, с экраном в четырнадцать дюймов и ручкой переключения каналов, которая отвалилась год назад и была заменена пассатижами, так и торчавшими из корпуса. А вот видеомагнитофон к нему был подключён — «Электроника ВМ-12», гордость тренерской, добытая Сухаревым через профком за три месяца писем, звонков и унижений. Аппарат капризничал, жевал плёнку и требовал прогрева минут десять, но работал.

На экране игра, игра на открытой площадке, стадион «Пахтакор», полон зрителей и — подача! Девушка в красно-белой форме с номером четвёртым — высокая, узкоплечая, в очках — подбрасывает мяч, разбегается и бьёт. Силовая. Мяч пушечным ядром перелетает через сетку и врезается в площадку между принимающими, которые разлетаются в стороны как кегли. Эйс.

— Ещё раз, — сказала Тамара Коржова, машинально поправляя капитанскую повязку на руке.

Сухарев нажал перемотку. Жужжание. Снова четвёртый номер на подаче. Подброс — высокий, точный. Разбег — три шага. Удар — хлёсткий, с оттяжкой кисти. Мяч летит по другой траектории — не в стык, а по линии, впритирку, мелом. Ташкентская либеро бросается — не достаёт. Эйс.