С первого взгляда стало ясно: здесь живет не одинокий казак.

Пол подметен. На лавке аккуратно сложен белый рушник. На поставце миски стоят рядком, а не как попало. К печи прислонена кочерга. На столе две недавно пользованные глиняные чашки, краюха хлеба, нож, деревянная ложка. И все это лежит на своих местах.

Женская рука чувствовалась сразу.

Я сделал еще шаг.

Люди были дома, это понятно. Вещи на месте, посуда не убрана после еды, в углу дорожная сума. Только тишина стояла больно уж нехорошая, натянутая.

Подвоха я ждал. Но не такого. Мелькнула тень сбоку, из-за угла печи, из полутьмы.

Я только успел скосить взгляд к печи, как мне прямиком в горло уперся холодный клинок шашки.

И так чисто вышло, что я перед этим ни шороха не услышал. Еще миг назад рядом никого не было, а в следующий я уже чувствовал сталь у кадыка.

— Не дергайся, — прозвучал тихий, но твердый голос.

Я медленно скосил глаза в сторону говорившего и удивился еще сильнее. Передо мной стоял не казак. Это была молодая женщина.

Высокая, во всяком случае выше меня, чернявая, с темными прищуренными глазами. Смуглая, тонкая в поясе, в темном платье, перетянутом ремешком. Волосы убраны, но пара прядей прилипла к виску. И при всем этом клинок в ее руке держался твердо.

Черкешенка. Почти наверняка.

Тут же вспомнился Ахмет и тот самый «юноша» на базаре. Выходило, купец просто не понял, кого видел рядом с Остапом. Да и Лобода потому так хитро усмехнулся.

Я осторожно выдохнул.

— И не собирался дергаться, — сказал я. — Коли б хотела, давно бы полоснула.

— Это ты верно заметил, — отрезала она. — Кто ты такой?

— Григорий Прохоров.

— Зачем пришел?

— К Остапу Ворону.

Ее глаза сразу сузились.

— Зачем?

— Поговорить.

— О чем?

Я чуть помолчал, потом ответил ровно:

— О том с ним и говорить стану, красна девица.

На миг мне показалось, что в ее глазах мелькнула тень усмешки. Совсем короткая. Потом она снова стала жесткой.

— Слушай теперь ты, Григорий Прохоров, — сказала она тихо. — Ежели сейчас честно ответишь, уйдешь живым. Ежели нет, пеняй на себя.

Я молчал.

Она прищурилась еще сильнее.

— Ты человек Рубанского?

Вот тут обалдел уже я. Но почти сразу понял: новость-то хорошая. Раз они шарахаются от Рубанского, значит, и сами его остерегаются. Выходит, мы здесь скорее по одну сторону.

— Нет, — сказал я. — С графом у меня свой счет, старый еще.

Она молчала, не отводя взгляда.

Я продолжил:

— Его люди уже не раз пытались меня прикопать. Так что, красавица, коли вы и правда от него бегаете, нам скорее по пути, чем врозь.

— Все так говорят, — холодно ответила она.

— Не все могут назвать Рубанского в лицо и знать, за чем именно он охотится, — сказал я. — А я знаю.

— И за чем же?

— За старыми клинками с особыми клеймами и за тем, что с ними связано. А еще я могу кое-что сказать Остапу о шашке с вороном.

Теперь я попал точно.

Она не дрогнула, но изменения я увидел по глазам.

— Вот теперь похоже на правду, — тихо сказала она. — Но это еще ничего не значит.

— Согласен.

— И что ты хочешь?

— Поговорить с Остапом, спокойно и без шума. До того, как еще кто-нибудь до вас доберется.

Она снова помолчала, а я решил рискнуть.

— А тебя как звать?

— Тебе это зачем? — сразу отрезала она.

— Чтобы знать, как к человеку обратиться. Шашка у горла к душевной беседе плохо располагает.

Несколько секунд она просто смотрела на меня.

Потом все-таки сказала:

— Бажецук.

Я моргнул.

— Что?

— Бажецук, — повторила она. — По-вашему, лисичка.

Я бы, признаться, лисичку скорее рыжей представил. А эта была черная, тонкая и совсем не добрая. Черная лиса, не иначе.

Но вслух сказал другое:

— Ну, Бажецук так Бажецук. Не самое трудное из черкесских имен, что я слыхал.

Она впервые за все время чуть повела уголками губ вверх. Почти незаметно.

Я же про себя только диву давался. Подкралась как лиса на охоте, цапнула меня, как глупого куренка, и стоит теперь, глаз не отводит. С такой лучше не шутковать.

Хотел было спросить, как ее с Остапом свела судьба и где она так наловчилась клинком работать, но не успел. Со двора донесся короткий окрик.

Следом кто-то гаркнул уже громче, и я сразу узнал голос Турова.

А еще через минуту раздался звон встретившихся клинков.

Бажецук метнулась к окну, выглянула во двор. Я воспользовался моментом и выскочил из дома на крыльцо.

На утоптанной земле рубились двое. Туров стоял ко мне вполоборота, в распахнутом на груди бешмете, с засученными рукавами. Напротив него держался поджарый, черноволосый казак лет двадцати с небольшим, жилистый, и очень быстрый. На поясе у него висела шашка, а вторая была в правой руке. По описанию Лободы, это и был Остап Ворон.

Я сперва дернулся вперед, потом сам себя осадил. Мигом понял, что бой идет не насмерть. Рубка была серьезная, без поддавков, но опытный взгляд тренировочную схватку всегда отличит. После удачных ударов они не добивали друг друга, а расходились и начинали снова. От сердца сразу отлегло.

За моей спиной в окне мелькнула тень. Видать, Бажецук тоже поняла, что резни тут не намечается.

Туров давил, как всегда, прямо и очень жестко. Без вывертов и лишней показухи. Шаг, удар, жесткий выпад на встречу, снова шаг. Он медленно, упрямо подминал Остапа под себя, и сила в его руках чувствовалась даже со стороны.

Ворон на ногах держался хорошо. Противника чувствовал, смещался вовремя, отвечал коротко и эффективно. Только этого все равно не хватало. Против туровской силы и непрекращающегося натиска ему приходилось тяжко.

Поначалу у Остапа на лице держалась легкая усмешка. Не злая, а скорее самоуверенная. Видно было, думал, будто сейчас покажет незванному гостю, кто чего стоит.

Только Феофаныч на это не купился. Он вдруг перестал ломить сверху, как того ждал противник, довернул кисть и вывел острие Остапу под ребра. Ворон успел вывернуться в последний миг.

Усмешка у него с лица сошла сразу.

Следом Туров сместил корпус, сбил ритм и рубанул снизу вверх так, что Остапу пришлось почти подпрыгнуть, уходя с линии атаки. Лезвие прошло опасно близко к уху Ворона.

Я сам невольно выдохнул.

«Ничего себе, Феофаныч…»

Остап отскочил на пару шагов, посмотрел на Турова уже иначе и коротко качнул головой, будто признавая: да, мастер. А потом выдернул вторую шашку.

Вот тут все и переменилось.

До того я еще мог мысленно сравнивать себя с ним. А сейчас понял, что до такого мастерства мне пока, как до Парижа раком.

Остап не стал вертеть клинками, будто мельницей. Наоборот, движения у него сделались суше и короче. Левая шашка зажила отдельной жизнью. Ею он принимал удар, сбивал, резал угол, а правая в ту же секунду уже шла в атаку.

Туров это понял сразу. Попробовал насесть, как прежде, но теперь каждый его удар встречал преграду. Сила одного клинка против скорости и слаженной работы двух уже не плясала. Сталь звенела вообще без перерывов, темп боя вырос.

Остап перестал отбиваться и сам перешел внаступление.

Шаг влево, звон, и правая шашка мелькнула у самой шеи мастера. Туров успел откинуть голову, но в настоящем бою этого хватило бы за глаза.

Феофаныч только сильнее сощурился и снова полез в рубку. Но Остап уже вошел во вкус. Левой шашкой увел туровский клинок в сторону, поднырнул и подвел правую к самому горлу мастера, замерев в таком положении.

Потом был еще быстрый обмен. Сталь звенела, оба словно танцевали на утоптанной земле. И наконец Туров отступил на полшага, опуская клинок.

— Добре, — сказал он хрипло.

Остап тут же остановился. Обе шашки опустились к земле. Дышал он ровно, только грудь чуть вздымалась, похоже такой темп он мог держать еще долго. Между двадцатью и тридцатью годами организм находится на пике выносливости. Усмешка на лицо Остапа вскоре вернулась, но уже без прежней бравады.