Туров повел усом.

— Значит, Остап из таких?

— Похоже на то, — ответил Лобода. — Прямо он мне не исповедовался, но по расспросам и так ясно. Про переправы вызнавал, про пустующие места, про выпасы. И не просто так болтал, а в уме все держал.

Я медленно выдохнул. Картина получалась совсем не та, что мы себе рисовали.

— А чего ж он тогда на кулаках в круг полез? — спросил я. — Раз такой деловой.

Лобода чуть усмехнулся.

— А ты сам разве не полез бы, коли местный дурак при всем люде языком метет? Бывает, и такой урок на пользу идет. После той потехи его в станице сразу запомнили. А ему, может, того и надо было. Люди сами подходить стали, глядеть, кто таков, разговор заводить.

Логика в этом была.

— И как он тебе показался? — спросил Туров.

— Собранный, смекалистый, — ответил атаман. — Лишний раз языком не чешет, но и не трус. Из тех, кто сперва думает, потом уже за дело берется. А еще скажу так: коли человека сюда землю присматривать послали, значит, голова у него на месте. Дурака на такое дело не отправят. Может, еще кто по округе крутится из ихних, только на глаза не лезут. Этот же Ворон, похоже, сам себе на уме. Все оглядел, приметил и, думаю, долго сидеть тут не собирается.

Туров потер усы.

— И чего вздумалось их переселять? Жили бы как жили…

— Ну дык, на верху тоже по-разному мыслили, но решили так. Слыхал, что Новороссийский и Бессарабский генерал-губернатор Строганов, что ведает Азовским войском вовсе отговаривал. Предлагал их вывести из казачьего сословия, переселить только охочих до того казаков. Он доказывал, что азовское войско почти не имеет казачьего элемента, так как старые запорожцы, еще вышедшие из Турции, или перемерли, или же глубокие старики теперь. А молодежь, причисленная к казачеству из станиц — Петровской, Новоспасовской и Стародубовской, склонны к мирной жизни и не желают переселяться. Но мнение его так и не услышали. А военное министерство предписало начать со следующего 1862 года переселение Азовских казаков на Кавказ.

— А как ты сам, Пантелей Карпович, рассудишь? Азовцы нынче и правда казаки, или как тот Строганов пишет, больше мирные хлебопашцы, чем вояки? — спросил Туров.

Лобода уже открыто усмехнулся.

— За всех не скажу, Семен Феофанович. Но ежели они там все хоть вполовину такие, как Остап Ворон, то с такими молодцами я бы горы свернул.

Я сразу подобрался.

— Это чем же он тебя так поразил?

Лобода оперся локтем о стол.

— Да хотя бы тем, что у него шашка не для красы болтается. Я сперва после той кулачной потехи только присматривался. Вижу, человек крепкий, но мало ли на свете крепких. Потом слово за слово, выяснилось, что он клинком владеет. Ну я и предложил, мол, покажи, коли есть что показать. Тот без гонора, без выпячивания. Спокойно так начал, а уж как взялся…

Атаман покачал головой, будто и сам до конца не верил увиденному.

— Летает, бес. В ногах легок, от любого удара в сторону уйдет, а сам уже на встречу атакует. Раз, другой, третий, и мой молодец уже без оружия стоит, глазами хлопает. Я троих ему поочередно выставлял, потом двоих сразу. Тренировочный бой, понятно, для науки. Так он всех раздел. Без злобы, без ярости, просто ремесло показывал. Такого я на своем веку не припомню.

Мы с Туровым переглянулись. Тот слушал молча, но зацепило его крепко.

— А недавно, — продолжил Лобода, — он и вовсе двумя шашками разом работать начал. Вот тут я уже засмотрелся. Сперва думал, баловство. Ан нет. Крутится, вертится, клинки свищут, как крылья. Прямо ворон и есть. Сбоку глянешь, будто черная птица мечется.

После этих слов у меня сомнений почти не осталось. Непростой нам попался Остап.

— И давно это было? — спросил Туров.

— При мне несколько дней назад, — ответил атаман. — Но чует мое сердце, этой наукой он всю жизнь живет. Слишком уж ловко у него все выходит. Такому ни за год, ни за два не выучиться.

Я медленно выдохнул.

— А остаться-то ты его зачем уговаривал?

— А сам бы ты, Семен, разве не уговаривал? — прищурился Лобода. — У меня в станице парни есть справные, да мастеров таких нет. Вот я и прикинул: грех упускать. Попросил его хоть пару седмиц моих молодых погонять. Не за спасибо, понятно. Заплатил щедро, Аксинье Назаровне велел угол за ним держать, провизии подкинул. Он сперва ломался, видно, спешил куда-то, а потом согласился.

— И сколько уже прошло? — спросил я.

— Седмица минула. Еще на одну, думаю, задержится, — сказал Лобода. — Днем их на выгоне гоняет, к вечеру на пустыре, где места побольше. Моим ребятам эта наука точно впрок. После первого дня половина, правда, рук поднять не могла, но ничего, казаки крепкие.

— Интересный, выходит, человек, — проговорил Туров.

— Интересный, — согласился атаман. — Только вы мне его, чаем, не переманите.

Сказал он вроде бы в шутку, но глаза при этом прищурил.

Я даже усмехнулся.

— Не станем, Пантелей Карпович. Нам с ним поговорить надобно, да не о том.

— Нам без надобности, — спокойно добавил Туров. — Но коли человек и правда таков, как ты сказываешь, на мастерство его я бы поглядел.

— Найти его несложно, — ответил Лобода. — Крайняя улица, что к Кубани идет. Двор вдовы Аксиньи Назаровны, третий с конца. Ворота серые, рядом старый вяз. Не промахнетесь. Коли дома не будет, значит либо на выгоне с молодежью возится, либо к реке ушел. Он там часто один бывать любит.

Мы с Туровым поднялись.

— Благодарствуем, Пантелей Карпович, — сказал Феофанович. — Очень ты нам помог.

— Ну, помог и помог, — отмахнулся он. — Вот и добре.

Мы уже почти вышли, когда я остановился на пороге и обернулся.

— Пантелей Карпович, еще одно. В Пятигорске, на базаре, Остап был не один. С ним какой-то юноша крутился. Не из ваших ли? Не из Барсуковской?

Лобода сперва нахмурился, потом качнул головой.

— Нет, Григорий. Из наших с ним никто не ходил. Да и прибыл он сюда, сколько знаю, один.

Он помолчал, а потом вдруг глянул на меня веселее прежнего. Усы дрогнули, в глазах мелькнуло что-то лукавое.

— Хотя… Есть у меня одна мыслишка, кто тот юноша мог быть. Да врать не стану, коли наверняка не знаю.

— Какая мыслишка? — сразу спросил я.

— А вот это уж лучше у самого Остапа вызнайте. Ежели захочет, сам скажет, — только усмехнулся Лобода.

Мы вышли на крыльцо. На площади уже тянуло вечерней прохладой. Я отвязал Звездочку и, пока Туров подтягивал подпругу, прокручивал в голове этот смешок атамана насчет юноши.

До двора Аксиньи Назаровны мы доехали быстро. Третий с конца, серые ворота, старый вяз рядом, все как Лобода и обсказал.

Ворота оказались приоткрыты. Без дозволения хозяев просто так заехать во двор нельзя, а тем более зайти в дом — это нарушало бы казачьи обычаи. Но во дворе никого не было, чтоб нас встретить. Я прокричал приветствие — никто не ответил. Но в тот момент показалось, что в одном из окон едва заметно шевельнулась занавеска. Будто кто-то выглянул и сразу убрался.

Я нахмурился.

Нормальный хозяин, коли к нему под вечер гости заявились, хоть нос из двери покажет. А тут тишина.

— Видали? — тихо спросил я.

— Видал, — так же ответил Туров, поправляя ремень. — Не суетись только.

Спешились. Завели лошадей во двор. Я прикрыл створку, пока Туров привязывал Буяна и Звездочку к коновязи. То, что мы сейчас с Феофановичем делали, было не по казачьему укладу, но и отступать от задуманного только из-за приличий нам никак не хотелось.

Я пару секунд подумал, потом сказал:

— Семен Феофанович, вы здесь останьтесь. За двором поглядите, за лошадьми, за воротами. А я сперва один зайду. На меня, думается, дергаться меньше будут. Выгляжу безобиднее…

— Гляди, Гриша, не заиграйся.

— Добре.

Я поднялся на крыльцо и негромко окликнул:

— Хозяева! Есть кто дома?

В ответ ни звука.

Только где-то в глубине хаты будто легонько стукнуло. И снова тишина.

Я толкнул дверь. Та оказалась не заперта. Сени встретили прохладой и запахом сухого дерева. Дальше была жилая комната.