Туров почти ничего не добавил. Только сидел и думы думал, нахмурившись, до самого вечера.

Перед самым выездом Аслан вышел во двор уже при оружии. Туров молча подал ему сомовскую шашку, я вынес карабин, а дед придержал кобылу у раскрытых ворот. Аленка поднесла кружку со святой водой. Аслан отпил самую малость, потом плеснул себе вслед, чтобы Господь дал вернуться в этот двор живым. По традиции поднести ее была должна мать, но пришлось это делать это супружнице.

— Служи, Саша, а я ждать стану!

Аслан кивнул, коротко коснулся губами лба молодой жены, чмокнул Машку в макушку и, вскочив в седло, стал выводить лошадь за ворота. Я пошел следом, держа в поводу заводную кобылу, что мы прикупили еще пару седмиц назад специально для этого. На ней было нагружено все, что должно у казака быть при себе.

Сначала Ласточка перескочила через бревно на своем пути, даже не заметив его. И как только оказались за ворота дед неожиданно выстрелил из револьвера в землю, прям рядом с копытами лошади. Та было дернулась, но быстро оглядевшись поняла, что рядом все свои и только обиженно фыркнула, не особо сбившись с шага. Дед только коротко крякнул в усы — добрый, значит, вышел знак.

Было тихо. Только где-то далеко лениво брехала собака. Вечер стоял теплый, а на душе от расставания было тяжко. Не любил я такие проводы. Ни в прошлой жизни, ни в этой.

— Ну что, братец, — сказал я. — Служи честно, ухо востро держи!

Помолчали.

— Письмо хоть пришли, как доберешься, — сказал я.

— Пришлю, коли писарь подвернется.

— И за Аленку не беспокойся, пригляжу.

— Спасибо, брат, — ответил он, обняв меня. — Тебе, Гриша, не только за ней приглядывать придется.

— В смысле?

— И за сыном моим тоже пригляд держать.

При этих словах на лице джигита впервые за весь вечер расползлась по-настоящему живая улыбка…

Ласточка увезла Аслана на службу и жизнь пошла своим чередом. Своим-то своим, да только чувствовалось, что побратима оторвали от нашей семьи. А когда думаешь о том, что это надолго, то становиться грустновато.

Но предаваться душевным расстройствам сейчас никак не время, наоборот нужно сосредоточиться на решении поставленных задач. Да и Машка-егоза, носящаяся тут и там со своими вопросами, Ванька, ежедневно воспитывающий жеребенка Кузьку и бурчащий дед, заскучать не дадут.

Да и буквально неподалеку у меня целый, пусть и маленький отряд из пацанов, что за последнее время уже заметно окреп. И мы с ними, по моим ощущениям, пусть не быстро, но мы начинаем представлять какую-то силу. Зубы у моей сиротской команды резаться начали, и это как минимум.

На Алену, правда, я теперь смотрел иначе. Не потому, что до того слепой был. Просто прежде видел в ней свою названную сестру, хозяюшку, девчонку со сложной судьбой, которой всеми силами пытался помочь и уберечь от невзгод. А теперь вот невольно старался различить, какие изменения с ней происходят.

С виду было почти не понятно. Ни тошноты поутру, ни капризов, ни слабости она не показывала. Работала, как и раньше занимаясь хозяйством, в основном на пару с Дашей. То тесто месила, да кухарила, то Машку с Ванькой одергивала, то с секретничала с подружайками. Лицо правда заметно порозовело, глаза более живые стали. Крепкая баба Аслану досталась, что тут скажешь.

Разве что пару раз видел, как она будто невзначай прикладывает ладонь к животу. Только лишь на одно только мгновение. Сама, похоже, этого за собой не замечала.

Еще осторожнее на высокий порог ступать стала, перестала опрометью носиться, какая-то степенность в ней проявилась.

Срок-то совсем у нее маленький, но даже несмотря на это Аслан понял. Или она, почуяв, сама мужу рассказала. В расспросы такие я не лез, ни к чему мне эти знания. Главное, что побратим ушел на службу, и теперь кроме жены ему будет ради чего возвращаться, оно глядишь и сложные испытания джигиту преодолеть поможет.

Я набирал в ведро воду из трубы, когда Алена вышла из бани с бельем. Взгляд мой невольно на ней задержался.

— Чего, Гриша, так смотришь? — спросила она, заметив.

— Да так, — ответил я. — Гляжу, не уморилась ли чай сегодня.

Она только фыркнула.

— Уморишься тут с вами. Один уехал в горы, другой глазами сверлит, будто я чашка фарфоровая и рассыпаться могу при падении. Не дождетесь.

Я усмехнулся.

— Ну и добре.

— Не уморилась, — кивнула она уже мягче. — И ты не надумывай лишнего, Гриша. Я и сама за собой гляжу, все знаю, что да как, чего можно, а чего нельзя. Так что ты меня более не опекай. У тебя и своих забот полным-полно.

Сказала она это спокойно. О довольно простом отношении к беременным женщинам в это время я знал. И то, что от домашних хлопот, подчас тяжелых, и даже от работы в поле, никто на этот период их не освобождает.

Да и они с удивлением на такого умника поглядели бы, скорее всего. Ежели воды в поле отошли у роженицы, то она там прямиком и разродиться может, потом дитя свое грудью покормит, и некоторые тут же за работу берутся. Конечно, это накладывает кучу своих проблем, например чрезвычайно высокую детскую смертность в империи, но веками именно так и происходило. Люди просто не знают, как по-другому, да и возможности такой признаться не имеют.

Я кивнул и больше эту тему не поднимал, лишь украдкой приглядывая. Не мое дело лезть к бабе с расспросами. Мне защитить при нужде нужно, да думать, чтобы было чего пожевать, да во что обуться. Но с этим справимся с Божьей помощью. А пока лишку внимания интересному положению не уделяем, а занимаемся своими делами по плану.

Сегодня после очередной тренировки у Турова, Феофанович махнул мне рукой на навес, стоящий в сторонке, дав понять, что поговорить нужно на едине.

— Ну что, Гриша, — сказал он негромко. — Будем дальше тянуть али нет? — кивнул он на Даню, что сейчас по его команде проводил тренировочный бой с Гришатой.

— Не стоит уже тянуть, — ответил я. — После того, что мы про Кравцова узнали, да про этого Остапа Ворона, все больно серьезно закручивается, Семен Феофанович. Да и про графа доморощенного забывать негоже. А теперь выходит на Кавказе имеется казак с двумя прохоровскими шашками. Нам при этом самим остается силы набираться, мы ведь не знаем, чего от этого черноморца ожидать. А как ни крути, Даня в этом вопросе человек не посторонний, хоть и сам пока о том не ведает.

Туров кивнул мне.

— Вот и я так думаю. Пора, Гриша, уже Даньку в дело это посвятить. Я же частенько ему шашку ту даю, особенно когда мы наедине бьемся. Так он кажись уже что-то подозревать стал, чует разницу, да и как ее не заметить.

— Угу, время пришло, — подтвердил я.

— Это да, только вводить надо с умом. У Даньки огонь имеется, а вот выдержки не всегда достает. Коли он не так нас поймет, да крылья свои распушит, то и дров наломать в таком деле может немало.

— Значит, будем объяснять вместе, — пожал я плечами. — Другого не дано, да и глядеть в оба нужно.

На том и порешили.

И вот на следующий день под вечер, уже вдвоем с Данилой Дежневым вновь появились на выселках. Привязали своих карачаевок к коновязи и стали дожидаться мастера. Тот по своему обыкновению появился сразу. И ведь толком шуму мы и не подымали. Не перестаю удивляться, как он это делает.

В воздухе понемногу стала повалятся вечерняя прохлада, которую ежедневно с гор приносит ветерок. И после июльской жары она всегда кажется эдаким спасением.

Туров кивнул на лавки под навесом и на самовар, пыхтящий возле крыльца. На столе все вместе мы организовали небольшое чаепитие, а затем я начал.

— Данила, — сказал я. — Ты давно уже понял, что мы с Семеном Феофановичем тебя выделяем и по-особому обучаем шашкой владеть.

— Это-то я понял давно, мне даже и Семка говаривал не раз, да и остальные наши ребята то примечали. Но коли надо, то я готовый. Мне, признаться, наука эта и самому люба.

— Добре, — вставил Туров. — Этому как раз и есть объяснение, по которому я вас с Григорием сегодня позвал именно вдвоем.