Ехать тут было всего ничего, думаю, что даже на руках я перенес бы шустрее, чем времени на упряжь потратил.

Навстречу мне показался всадник. Это был горец, обычный на вид, ничем не приметный. В запыленной черкеске, с уверенной посадкой, оружия не видать. Я бы, может, и внимания на него не обратил, мало ли по каким делам тот в Волынской.

Но увидел, как он сначала безразлично мазнул взглядом по телеге. А потом задержался на коне, тут же натянув поводья. Жеребец его при этом головой махнул и всхрапнул недовольно.

Я остановил мерина.

Несколько мгновений мы молчали и просто смотрели друг на друга. Потом незнакомец медленно перевел взгляд на правую заднюю ногу мерина, туда, где располагалось клеймо. Лицо у него при этом резко изменилось и напряглось.

Я подобрался, не понимая, что от него ожидать.

— Ты чего, уважаемый?

Он не ответил.

— Узнал, что ли? — спросил я уже жестче. — Откуда мерина этого знаешь?

Горец дернулся, будто только теперь что-то вспомнил. В глазах у него мелькнула тревога, то ли злость, то ли все сразу, я так и не понял.

Я слез с облучка на дорогу.

— Стой. Погоди. Где ты его видел?

Он снова не ответил. Лишь скользнул по мне взглядом, после чего, коротко оглянувшись на пустую дорогу, хлестнул коня плетью и ускакал прочь, словно за ним гнались.

— Ах ты ж… — задумчиво почесал я затылок, поняв, что история с трофейным мерином скорее всего еще не закончена.

— Да уймись ты уже! — гаркнул дед. — У него вон пятеро казачат на поруках, а тут ты пристала, как банный лист к заднице.

— Ну, Гриша, скажи деду, что ты обещал! — насупилась Машка.

Я только рассмеялся.

— Да ладно тебе, дедушка. Часок, и побегу. Коли пообещал, слово назад не воротишь. Дуй, егоза, к стряпке. Сейчас вареньица наварим.

Дед только рукой махнул и ушел к своему любимому креслу у бани, а Машка тут же юркнула впереди меня.

На деле я затеял не одно только варенье. Захотелось попробовать сделать абрикосовую пастилу. Девчата, может, и лучше бы сладили, да я, признаться, за последние дни от бабьей болтовни малость устал. А Машка… что Машка. Та, как сорока: трещит без умолку, носится туда-сюда, но не мешает, а только веселья добавляет.

У Татьяны Дмитриевны выпросил на это три корзины абрикосов. Первым делом растопил печь в стряпке, потом принялся перемывать плоды. Два раза воду сменил, после чего выложил их обсыхать на поддон.

Полежали они совсем немного, а уже глядишь, желтые, мягкие, душистые, так и просятся в рот.

— Можно? — потянулась Машка к самому красивому.

— Руки мыла, помощница? — спросил я с улыбкой.

— Конечно.

— Когда?

— Так-то вчера было.

— Ой, Маша-маша, горе наше, — сказал я, потрепав ее по голове.

Пришлось самому тащить девочку к бочке, поливать из ковша и заодно отмывать чумазую моську. Как только она заслуженно слопала абрикос, я усадил ее рядом и велел разделять плоды пополам, а косточки складывать отдельно.

Сначала она старалась на совесть. Даже язык от усердия высунула. Потом я заметил, что Машка придумала себе забаву: одну половинку в миску, вторую в рот, а косточку кидает в ведро, стоявшее примерно в сажени от лавки.

— Машка.

— Я только попробовала.

— Вижу, вижу. От твоих проб у нас на варенье ничего не останется.

— А вдруг они испорченные? Я ж проверить должна.

— Ну да. Спасительница ты наша.

— Угу, я такая! — растянулась она в улыбке.

В следующий раз, как заметил ловко исчезающий у нее во рту абрикос, я тихонько щелкнул егозу по лбу. Машка возмущенно засопела и тут же принялась изображать смертельную обиду.

— Все. Я больше не помогаю тебе, Гриша, коли так.

— Тогда и пастилу с вареньем тоже есть не будешь.

Она задумалась ненадолго.

— Ладно. Тогда я только самые мятые кушать стану.

— Договорились, — улыбнулся я.

На печь поставил большой чугунок с очищенными от косточек абрикосами. Плеснул немного воды, выдал Машке длинную деревянную ложку и подставил ей чурбак, на который она тут же вскарабкалась.

— Мешай теперь и гляди внимательно.

Поначалу она взялась за дело бодро, но, когда печь раскочегарилась и в чугуне все закипело, чутка растерялась.

— Гриша, оно булькается.

— А ты не зевай.

— Я не зеваю, я думаю.

— О чем?

— Когда уже есть станем. Охота же!

— Сначала пастилу сделаем, а потом уже и за варенье возьмемся. Торопиться не надо. Поспешишь, людей насмешишь. Слыхала такое?

— Слыхала, — вздохнула девочка.

Мякоть тем временем разошлась как надо. Абрикос размяк, пустил сок и начал густеть. Я добавил немного меда, еще раз сам хорошо перемешал и снял чугунок остывать. Потом стал протирать все через сито в большую миску.

Вот тут Машка опять ожила.

— Я тоже!

— Ты все мимо раскидаешь.

— Не раскидаю.

Разумеется, после первой же попытки горячий абрикос оказался у нее на щеке и на платьице.

— Ай, жжется! — взвилась она.

— А как ты хотела? Надо протирать через сито, а не на щеки намазывать.

Я глянул на нее и не выдержав, хохотнул.

— Чего ты смеешься?

— Да ты бы себя видела. Теперь сама как абрикос.

Она тут же вытерла щеку пальцами и запихнула всю пятерню в рот.

— Вкусно-то как!

После протирки масса стала ровная, однородная, без кожицы и жилок. Я принес два больших поддона, что мы для яблочной пастилы приготовили, и чистую белую холстину, которую с боем выцыганил у Аленки. Полотно слегка смазал медом, а потом тонким слоем, ладонью и деревянной лопаткой, размазал по нему теплую абрикосовую мякоть.

Машка стояла рядом на чурбачке и сопела мне в ухо.

— А почему тонко так?

— Сохнуть быстрее будет.

— А если я хочу потолще?

— Тогда это уже не пастила выйдет, а невесть что.

Она подумала и важно кивнула.

Солнце в тот день припекало хорошо, так что поддоны я поднял на крышу навеса, взобравшись по приставной лестнице. Только отвернулся, гляжу, Машки нигде нет.

— Гриша, а я туточки! — раздалось сверху.

— А ну слазь живо! Сейчас и пастилу перевернешь, и сама шлепнешься!

— Не шлепнусь, я ловкая! — тараторила она, сползая вниз. — Ну что теперь, Гриша?

— Теперь ждать.

— Опять ждать?

— А ты думала?

Она тяжело вздохнула, будто после трудового дня, а потом, с моего дозволения, принялась вылизывать миску, в которой оставалась сладкая масса. Я только улыбнулся и махнул рукой, сам же занялся вареньем.

— Ну что, наварили? — спросил дед, оглядывая меня и чумазую Машку.

— Угу, — сказал я. — Варенье вон остывает. Как повечеряем, скажу Аленке, чтоб по горшкам разложила. А пастила на крыше сохнет. Ее на ночь домой занесу.

К вечеру я полез проверить поддоны и увидел, что поверхность уже схватилась тонкой пленочкой. Осторожно тронул уголок пальцем и остался доволен. Не зря, кажись, затеял.

На следующий день, ближе к полудню, когда я в очередной раз полез смотреть пастилу, залаял Черныш, новый пес соседей Бурсаков. Появился он у них этой весной.

Я спустился вниз и повернулся к воротам. Там стояли трое горцев.

Старший сидел на сером коне, выпрямившись так, будто кол проглотил. Борода седая, лицо чуть одутловатое. По бокам от него держались два джигита помоложе. Один мне был незнаком. Второго я узнал сразу. Это был тот самый горец, что встретился мне давеча на дороге, увидел мерина и пустил своего коня в галоп.

Вооружены были все трое, но вражды в них не чувствовалось. Да и чревато такое в станице. Остановились у ворот, дальше не лезут, не окликают, просто ждут.

За спиной послышались шаги деда.

— Кто там? — спросил он негромко.

— Горцы.

— Много?

— Трое.

Он хмыкнул.

— Ну, коли так, надо спросить, с чем пожаловали.

— Я выйду, дедушка. Кажись, знаю, зачем они тут.

Я откинул засов и шагнул за ворота, прикрыв за собой створку. Остановился рядом с ними.