— Салам алейкум, уважаемые. С чем пожаловали к моему дому?

Седобородый сказал что-то низким голосом, но я ни слова не понял. Второй, помоложе, перевел вполне сносно:

— Алейкум салам. Мир твоему дому, казак. Пришли мы не ссору искать.

— И вам здоровья, — ответил я. — Добре, коли без ссоры. Слушаю вас.

Старший коротко что-то бросил. Толмач тянуть не стал.

— Покажи коня.

Я помолчал, потом кивнул.

— Добре. Обождите малость.

Вернувшись во двор, я в двух словах объяснил деду, что горцы хотят глянуть моего трофейного мерина. Тот только кивнул, велел показать. Мол, что тут такого.

Я отвязал мерина от коновязи, взял за повод и вывел к воротам. Гнедой сперва шел спокойно, только ушами поводил. А вот когда увидел седобородого, сразу подобрался. Морда вытянулась, ноздри дрогнули.

Старик спешился и медленно шагнул ему навстречу. Сказал что-то тихо на своем и протянул ладонь.

Мерин фыркнул, ткнулся носом тому в плечо и потянулся к руке.

Тут и без всякой тамги все стало ясно. Конь его узнал.

Старик провел ладонью по шее мерина, по гриве, потом обошел сбоку и указал на левую ногу. Молодой переводчик сразу заговорил:

— Это наш конь, казак. Его абреки увели у нас. Тут знак нашего дома, ошибки быть не может.

Я перевел взгляд на того джигита, что недавно повстречался мне на дороге. Теперь понятно, отчего его тогда перекосило. Узнал коня сразу, а дальше, видно, один лезть разбираться не решился. И правильно, между прочим, сделал.

— Мерина этого я трофеем с тех абреков и взял, — сказал я. — Точнее, мне его офицер отряда драгун отдал за помощь. Погоняться за ними пришлось знатно.

Старик внимательно посмотрел на меня и что-то негромко сказал толмачу.

Пришлось рассказывать все как было. Про табун, про абреков, про драгун, про поручика Бекетова. Как после дела офицер дозволил мне взять долю из трофеев, и я выбрал именно этого мерина, потому что остальное мне не приглянулось.

Молодой переводил почти без запинки, а седобородый слушал, не перебивая. Только руку с шеи коня так и не убрал.

Когда я договорил, повисла короткая пауза.

— Ахмед верит тебе, — сказал толмач. — Но конь от того краденым быть не перестает. Ты не вор, но дело это не меняет.

Я в тот же миг заметил, как напрягся третий, самый горячий из молодых. Видать, готов был встрять. Но старик почувствовал это раньше меня, сердито бросил ему несколько слов, и тот сразу осекся, шагнув назад.

После этого Ахмед снова повернулся ко мне и заговорил уже мягче.

— Не будем ссориться, — перевел толмач. — Пусть старшие решат по обычаю. Как рассудят, так и будет.

— Вот это верно, — сказал подошедший дед. — Такой вопрос с атаманом решать и надо.

Дедушка, конечно, сперва учтиво поздоровался с горцами, особенно с Ахмедом. Мне даже показалось на миг, что они раньше где-то пересекались, но это я решил отложить на потом.

Тянуть не стали. Я попросил всех обождать, и уже через четверть часа мы с дедом и трое горцев шли к станичному правлению. Первым зашел я. Атаман был занят, потому о случившемся рассказал писарю Дудке. Тот выслушал внимательно и попросил обождать.

Минут через пятнадцать вышел и сам Гаврила Трофимович.

— Салам алейкум, уважаемый Ахмед, — поприветствовал он горца и его спутников.

Те ответили почтительно. Я понял, что они точно не в первый раз видят друг друга.

Расселись под навесом возле правления. Кроме атамана были писарь Дмитрий Дудка, дед Игнат и еще двое из совета стариков. Вполне хватало, чтобы дело рассудить по совести.

Мерин стоял тут же, в стороне, привязанный к коновязи, и время от времени поводил ухом, будто сам понимал, что решается его судьба.

Говорили долго. Я снова рассказал все как было. Потом толмач пересказал со слов старика их историю. Коня у них абреки увели еще по весне, прямо с пастбища.

Строев выслушал всех, не перебивая. Потом подошел к коню, поглядел на клеймо и спросил у меня, видел ли я его раньше. Я ответил честно, что видел и хорошо запомнил. Горская тамга, на наши совсем не похожа.

Старики переглянулись и принялись совещаться.

В итоге наши уважаемые, включая и деда, который в этом собрании тоже голос имел, пришли к одному выводу: коня надо вернуть. И то будет правильно. Как ни крути, хозяин сыскался, вопросов тут быть не может.

— Добре, — сказал я. — Раз так рассудили по правде, значит, так и будет.

Сам я, конечно, чутка жалел, но не так, чтобы всерьез. Не успел толком привыкнуть к этой животине. Выезжал-то на нем всего пару раз. Как пришло, так и ушло. Нечего тут печалиться.

Седобородый выслушал перевод, кивнул Строеву с заметным уважением и сказал несколько слов. Молодой толмач перевел:

— Ахмед благодарит атамана. Говорит, решение мудрое и справедливое.

Потом старик повернулся уже ко мне. Долго смотрел, будто что-то окончательно взвешивал. После чего отстегнул от пояса кинжал.

Ножны были темной кожи, с серебряной чеканкой по устью и наконечнику. Рукоять из темного рога, ладная, без лишней вычурности, но такая, что сразу видно: работа хорошего мастера.

Старик протянул кинжал рукоятью вперед. Я даже не сразу понял, что это мне.

Толмач произнес:

— Ахмед говорит: ты ни в чем не виноват. Наоборот, если бы не ты, на этом коне и дальше ездили бы конокрады. Ты добыл его в бою и не стал врать, когда хозяин пришел за ним. Поступил как настоящий воин, знающий, что такое честь. Это тебе в благодарность.

Я принял кинжал обеими руками.

— Благодарствую, — сказал я тихо и кивнул старику.

Тот ответил еще несколькими словами. На этот раз даже молодой, что до того зло косился на меня, глянул уже иначе, с уважением.

— Ахмед говорит: в его доме ты всегда желанный гость. Придешь с миром, и всегда найдешь у нас кров и хлеб.

Я еще раз поблагодарил горцев и коротко поклонился. На этом и разошлись. Уже затемно.

Следующие два дня после истории с мерином прошли без новых гостей и приключений, зато дел навалилось по самые уши.

По утрам гонял отряд. Яков Михалыч с ребятами и без меня работал по установленному плану, только бурчал для порядка, когда я ускользал по своим делам. Днем крутился по двору, помогал, где надо, а к вечеру успел дважды выбраться с Даней на выселки к Турову.

В деле прохоровских шашек тоже пошли подвижки. Не каждый раз выходило войти в тот самый ритм, что накрыл нас в день посвящения Дани. Но пару раз наша тройка, сокол, тур и медведь, снова складывалась как надо. Мы окончательно убедились: тогда это была не случайность.

Даня давил, как молодой бычок. Феофанович своим туром держал общий рисунок боя и не давал нам его разрушать. А я между ними порхал со своими клинками. И всякий раз ловил одну и ту же мысль: вот бы сюда еще Аслана. Очень хотелось понять, как дополнит нашу связку волк. Да только побратим нынче уже был на полевой, и оставалось лишь ждать да молить Бога, чтобы у него там все было хорошо.

Так за хлопотами и подкатило двадцать пятое июля.

К тому часу абрикосовая пастила, что мы намедни затеяли, уже дошла как надо. Машка особенно за нее переживала, будто боялась, что плоды ее трудов кто-нибудь утащит втихаря, а потому дергала меня по нескольку раз на дню.

— Гриша, готово?

— Нет пока, Машенька, потерпи.

— А теперь уже все?

Поначалу на нее было смешно смотреть, а под конец она уже начала меня выбешивать. Потому я решил больше не тянуть и, проверив поддоны в последний раз, понял, что пастила и вправду дошла до нужной кондиции.

Оба поддона выставил на стол под навесом. Осторожно отделил пастилу от холстины. Та не ломалась, не текла, а тянулась мягким, упругим листом. Разделил сперва на широкие полосы, потом скатал их в одинаковые тугие рулеты.

Их уже стал резать на дольки, чтобы удобно было есть. С двух поддонов вышло примерно семь фунтов, ну или около трех кило, и еще целая миска разных обрезков набралась. Но с ними быстро расправилась Машка и вовремя подоспевший Ванька.