— А это не получилось? — сходу сунула она в рот обрезок. — Так я помогу, не переживай, Гриша.

— Я тоже вообще-то помочь хотел, — стоял рядом насупившийся Ванька, которого эта егоза вроде как случайно, но очень ловко оттирала от миски.

Я выговорил хулиганке и велел делиться по-честному. Вид при этом был точь-в-точь как в «Свадьбе в Малиновке»: «Это мне, это снова мне…»

Ванька, хоть и старше ее едва ли не вдвое, все равно был еще ребенком. Насупился от такого раздела добра, но отнимать у девчонки не стал. Пришлось брать все в свои руки и делить остатки самому. Те тут же исчезли по карманам и во рту обоих сорванцов.

К столу как раз подошли Татьяна Дмитриевна с Настей, что-то решавшие с Аленой по хозяйству. Данька с Семкой, Гришата и Васятка заскочили после тренировки у Якова Михалыча, и я решил устроить, так сказать, дегустацию.

Мальчишки быстро раскочегарили самовар. На столе появились кружки, дедушка как-то незаметно устроился на лавке со своей трубкой, и мы стали снимать пробу, запивая пастилу горячим чаем.

Первой, конечно, схватила кусочек Машка. Откусила, зажмурилась, будто до того вовсе не умяла миску обрезков, и даже ногой притопнула.

— Ой, вкусно-то как!

— Угу, — сказал Ванька. — Только к зубам липнет.

— К чаю зимой лучше не найдешь, — заметил Семка.

Даня, дожевав, добавил:

— И в дорогу удобно. Не крошится, сладкая, легкая.

Вот на этих словах у Татьяны Дмитриевны даже глаза по-особому блеснули. Она любую удачную вещь сразу через торговлю в голове прогоняла.

— Хороша, — сказала она, еще раз попробовав маленький кусочек. — Нежная, не грубая, а какая душистая… Такую на продажу делать, с руками бы отрывали.

Я только головой покачал.

— Э, нет. Абрикосов да персиков у нас нынче маловато, так что эта только для себя. А яблочную вы и без меня не хуже сделаете. А коли такая полюбилась, думайте, где на будущий год абрикосов закупить. Да и у нас деревьев еще подсадить можно. Правда, урожай не сразу пойдет.

— Это да, — с легким вздохом согласилась Тетерева. — Точно посадим, а там как Бог даст.

Настя засмеялась.

— И правильно. А то маменька небось уже ее на базар в Пятигорск везти собралась.

— Цыц, — отрезал дедушка. — Будет она еще тут над матерью хохотать.

Настя сразу притихла, уткнувшись в кружку.

— Да ладно вам, Игнат Ерофеевич, — сказала Татьяна Дмитриевна. — Молодо-зелено.

— Ну дык учить и надобно, пока зелено. А как созреет, поздно будет, — ухмыльнулся дед.

За столом было шумно, просто и хорошо. Даже дед, который сперва ломался, взял кусочек, пожевал и одобрительно крякнул. Похвалил меня.

Вот в самый разгар этих семейных посиделок и появился гость.

Сначала я услышал с улицы знакомый голос. Громкий, веселый, с тем самым кавказским распевом, который ни с чем не спутаешь.

— Эй, Григорий-джан! Дома ли ты, дорогой? Мне сказывали, тут славный род Прохоровых проживает!

Я аж вскочил с лавки.

У ворот стоял Арам Гукасян собственной персоной. Пыльный с дороги, довольный, борода лоснится, глаза смеются. Позади возок, а при нем двое людей из его каравана, знакомых мне по прежним встречам.

— Арам-джан! — не удержался я, подошел и обнялся с ним. — Тебя-то каким ветром?

— А вот таким, что хороших людей забывать нельзя, — захохотал он. — Ехал мимо, думаю: дай загляну. Или уже нельзя?

— Тебе всегда можно. Проходи, гостем будешь.

Он вошел во двор, со всеми поздоровался, дедушке руку пожал, Машке подмигнул и тут же учуял сладкое.

— О-о, а это что у тебя, Григорий? Слушай, какой запах! Я еще за пять верст до Волынской его почуял.

— Есть такое, Арам. Пастилу сделали. Садись за стол.

— Дай попробовать, а то я прямо тут умру от любопытства.

Арам уселся, Алена подала ему чашку с чаем, а я подвинул миску с пастилой. Он взял кусочек, пожевал, поднял брови и прицокнул языком.

— Ай, дорогой, да это не пастила, а солнечный лаваш какой-то. Хорошо вышло. Очень хорошо.

Он еще немного рассказывал о дороге из Пятигорска, а потом глянул на меня уже серьезнее. Все так же улыбаясь.

— А теперь, Григорий-джан, у меня для тебя будет разговор. Только такое лучше наедине.

Я сразу подобрался, поднялся и отвел его на веранду бани, где усадил в дедушкино кресло-качалку. Шум из-за стола сюда доносился, но не мешал. Арам огладил бороду и заговорил:

— Помнишь, ты в Пятигорске просил, чтобы я на базаре ушами не хлопал, если про одного черноморца что услышу?

— Помню. Было дело.

— Ну вот. Услышал.

Я промолчал, только глянул внимательнее.

— На прошлой седмице торговал я в станице Барсуковской, — продолжил он. — Возле харчевни один дурной молодой бахвалился, будто во всей станице против него противников нет. Денег в шапку накидали, народу собралось немало. И тут в круг шагнул один казак. Спокойный такой, плечистый, усы черные, взгляд прожигающий. На поясе две шашки. Нынче такое редко увидишь.

Я слушал, не перебивая.

— Бились на кулаках, до первой крови, — продолжал Арам. — Тот местный тоже не дурак был, руками быстро работал. Но этот раз поднырнул, коротко стукнул, и у горлопана бровь лопнула. Деньги его. Быстро, чисто, без лишнего шума. Народ еще гудел, а он уже ко мне подошел.

— К тебе?

— Ну а к кому? У меня прилавок стоял почти напротив. И товар, между прочим, хороший был, дорогой. Так вот он купил у меня английский компас в латунной коробочке. Вещь редкая. Не всякий день такую спрашивают. Я ради разговора и сказал: мол, если нужен еще такой же или хороший футляр, то найду, через месяц снова сюда заеду. А он отвечает, что поздно. Дескать, в Барсуковской он только две седмицы, а потом уедет.

Арам поднял палец.

— И вот тут его окликнул какой-то худосочный парнишка. Остапом назвал. Я это сразу запомнил. Да и говор у того казака был малоросский, как ты и говорил.

— Уверен? — спросил я.

Арам развел руками.

— Дорогой, я не пьяный был. И память у меня, слава Богу, не дырявая. Малоросский говор, две старые шашки на боку, обе как близнецы, и имя Остап. Чего ж тут еще?

Я выдохнул медленно.

— Благодарю тебя, Арам-джан.

— Э, не за что. Я сразу понял, что человек этот тебе зачем-то нужен. А для друга разве трудно приглядеть?

Я задал ему еще с десяток вопросов. Как выглядел, на чем был, с кем говорил, куда потом пошел. Арам отвечал толково, не путаясь. И чем дальше, тем крепче я понимал: это он. Тот, кто мне нужен.

Значит, тянуть нельзя.

Мы вернулись к столу, и Арам как ни в чем не бывало снова принялся расхваливать нашу пастилу. Я его торговый интерес ловко перевел на Тетереву, и они тут же заговорили о будущей продукции. Может, о чем и сговорились, но это уже прошло мимо моих ушей. Все мысли были в Барсуковской.

Он еще немного посидел, чинно распрощался и уехал. А я, не откладывая, оседлал Звездочку и поскакал на выселки к Турову.

Тому я рассказал последние новости без утайки.

— Значит, нашелся все же ворон, — сказал он. — И не так уж далеко.

— Угу.

— Когда выезжать думаешь?

— Да хоть завтра с утра.

Он кивнул.

— Верно. Тянуть не надо. Но и напролом переть тоже.

— Потому к вам и приехал.

— И правильно. Вместе поедем, — сказал мастер. — Вдвоем. Даню пока не берем.

С этим я был согласен.

— Михалыч с отрядом останется, я поговорю, — добавил я.

— Вот и добре.

Собирались без суеты, но быстро. В переметные сумы пошли сухари, вяленое мясо, фляга, запас патронов и всякая дорожная мелочь. Одна шашка висела на поясе, вторая ушла в хранилище. Про огнестрел я тоже не забыл. Свистульку с вороном взял с собой.

Еще затемно вывел Звездочку. Она фыркнула спросонья. Хан устроился на луке седла и притих. Разведку начнет, как только рассветет. У выезда из станицы меня уже ждал Туров на своем старом, но еще крепком мерине Буяне.

— Ну что, Гриша, — сказал он тихо. — С Богом?

— С Богом, мастер.