— Да не, молодец Васятка. Зря ты, Сема, над ним подшучиваешь. Он, гляди, на этом птичьем языке уточкам объяснил, что да как, куда лететь, и почитай тебе под выстрел их и вывел.

— Да не знаю я никакого утиного! — взвился Васятка. — Так, просто крякнул разочек.

— Будь добр, крякни еще разочек, — очень серьезно сказал Леня, и Васятка вылупил на него свои глаза.

Мы все дружно расхохотались, больше от его вида, в итоге он понял, что шутят друзья по-доброму, не пытаясь обидеть и подключился к веселью, а потом закрякал.

Парни замерли, когда я сначала тихо, а потом постепенно набирая обороты, запел одну из моих любимых песен. Как-то накатило, ну не смог удержаться.

В плавнях шорох, и легавая застыла чутко

Ай, да выстрел, только повезло опять не мне.

Вечереет, и над озером взлетают утки

Разжирели, утка осенью в большой цене.

Снова осень, закружила карусель мелодий.

Поохочусь, с ветерком по нотам прокачусь.

И сыграю, если я еще на что-то годен

И спою вам, если я на что-нибудь гожусь.

Я помню, давно учили меня отец мой и мать.

Лечить-так лечить, любить-так любить,

Гулять-так гулять, стрелять-так стрелять.

Но утки уже летят высоко,

Летать-так летать, я им помашу рукой…

Еще долго после этого на нашем биваке стояла полная тишина, нарушаемая только дыханием степи и треском углей.

— Гриша, а что это за песня? — первым спросил Данила.

— «Утиная охота», Даня.

— Хорошая какая, — вздохнул тот.

Было видно, что мальчишек она затронула до глубины души, кой кто даже украдкой смахнул слезу, как, впрочем, и я сам. Что поделать, все вопросы к Александру Яковлевичу и его таланту.

На рассвете продолжили путь в станицу. Шли на порядок медленнее: добычи везли немало, приходилось чаще останавливаться, а порой и вести кобыл в поводу, чтобы те немного передохнули.

В Волынскую добрались уже в сумерках и сразу завернули к нашему двору. Мясо надо было прибрать на ледник, а он у нас теперь на несколько дворов работает, что уж тут поделать. Благо размер это позволяет.

— Гриша! А что привезли? А кабан большой был? А где заяц? А утки летали или плавали? — выскочила навстречу Машка, которая, похоже, сегодня спать вовсе не собиралась.

— Ты хоть вздохнуть-то дай, егоза, — усмехнулся я, слезая с лошади.

Ванька, увидев уток, притороченных к луке седла Семена, аж присвистнул.

— Вот это да…

— Вот тебе и да, — ответил тот, улыбаясь.

Пришлось еще повозиться. Туши разделали, часть подвесили на крюках под потолком, часть уложили прямо на лед. Сало и нутряной жир — отдельно. Из этого кое-что на колбасу. Да и смалец сделаем, такое соленое сало, мелко порубленное, смешанное с диким зелёным луком, которое я обожаю намазывать на хлеб. Лопатки, окорока, ребра — все раскладывали по уму. Приличную часть Алена сразу определила на засолку, а нам пообещала на завтра что-нибудь вкусное из сердца и печени сварганить.

Уток Даша с прискакавшей Настей Тетеревой щипали уже при свете лампы. Машка крутилась рядом, совала нос куда не просят, а вот Ванька, наоборот, сегодня помогал на совесть.

Из собранной черевы планировали колбасу, пальцем деланую, как выразилась Алена. В общем, добычи хватит надолго несмотря на то, что и ртов у нас теперь немало.

Через несколько дней пришла пора Аслану уезжать на полевую службу.

Время пролетело быстро. Вроде только с охоты вернулись, с добычей разобрались, а уже и срок подошел. Служба есть служба, другого нам не дано.

Почти всю последнюю неделю Аслан занимался подготовкой своего снаряжения. Мы освободили его от ежедневных хозяйственных забот. Выговор от атамана при проверке не хотелось получать ни самому Аслану, ни деду, который давал советы по каждому поводу. Я тоже в сборах поучаствовал, и надо сказать отправится с Гуниб наш молодой казак подготовленным по полной программе.

Накануне проводов в станице, как водится, отслужили молебен. К церкви съехались те, кому нынче срок подошел, а с ними родня, старики, атаман. Стояли, слушали батюшку, событие это, а особо для тех, кто едет в первый раз очень важне в жизни. Самая настоящая межа, за которой у казака начинается иная жизнь.

Собрали на проводы в нашем дворе всех близких и неравнодушных. Аленка с Дашей приготовили утку, запеченную кабанину да много еще чего. Дед велел и чихирь поставить, как положено, на дорожку, это такое легкое вино, прошлогоднее, конечно.

Самого Аслана дед усадил под образа, которые для этого во двор вынесли, он словно в красном углу оказался. Так уходящему на службу и полагалось. Люди шли не с пустыми руками: кто рубаху принес, кто кусок мыла, кто монету на дорогу сунул, а кто просто крепко пожал руку и пожелал вернуться живым да не посрамить чести казачьей.

Сам Аслан в тот вечер в основном молчал. Был не мрачный, а скорее задумчивый. Как-никак переломный момент в жизни. От того, как все дальше сложится, многое будет зависеть. Аленка держалась на удивление крепко. Не плакала, не всхлипывала, не причитала. Сидела рядом с мужем с прямой спиной и серьезным лицом, хотя грустинка в глазах нет-нет да и мелькала. Казачья жена, что тут скажешь. Видно, дед, да станичные кумушки уже успели растолковать ей, как в таком положении себя держать полагается.

Машка всего этого не понимала. Сперва крутилась возле стола, задавала бесконечные вопросы, а когда дошло до нее, что Аслан и вправду уедет, да еще и надолго, заревела, утирая лицо кулачками, жалобно причитая. У меня самого от этого в горле ком встал.

Аслан посадил ее к себе на колени, погладил по голове, что-то шепнул на ухо, и она после этого чуть притихла. Только носом все равно шмыгать не переставала.

Перед самым благословением Аленка приколола мужу к черкеске у самого сердца вышитый ею маленький платочек, а Машка на правую руку повязала ему свою ленточку. Тут уж даже Машка притихла, будто и сама почуяла, что это настоящее прощание.

Дед почти не говорил, все было сказано ранее. Выпил одну чарку вина, встал взял нашу семейную икону. Аслан все поняв правильно опустился перед ним на колени. И дедушка ка старший в доме благословил его, и повелел казачьей чести не срамить

После этого на шею Аслана повесили маленькую иконку Николы Угодника в вышитом мешочке, а там была свернутая «подорожная» — переписанную от руки молитва «Живый помощи Вышняго», она должна была оградить воина от ранений и других бед.

Потом дед подал и ему чихиря.

— Ну, с Богом, джигит.

Аслан поднялся, спокойно выпил, вернул чарку и снова сел на место. Напряжение в тот вечер висело в воздухе, да и как иначе.

Рядом со мной сидел Семен Феофанович Туров, который с недавней поры стал нашим с Асланом крестовым отцом. Я дал ему понять, что у меня есть разговор для нас троих. И он кивком намекнул Аслану отойти.

Через некоторое время мы и вправду поднялись из-за стола, отговорившись важным делом. Гости, кажется, не обиделись, хотя со стороны выглядело это не очень ладно. Даже дед побурчал. Но другого времени, скорее всего, уже не представилось бы.

А нужно мне было рассказать новые сведения Турову и Аслану, как посвященным в тайну прохоровских шашек. Даню Дежнева мы пока только собирались ввести в это дело, но, когда именно, еще не решили. Тут я всецело полагался на Феофановича, который сейчас усиленно гонял младшего Дежнева, настояв на отдельных занятиях. Думаю, когда тот будет готов, Туров сам об этом скажет.

Я поведал им о шашке с вороном, точнее, уже о двух таких шашках. И про их владельца, Остапа Ворона, тоже рассказал. И про то, что случилось с Семеном Кравцовым.

— Ты, Аслан, едешь служить с сомовской шашкой и как ее беречь, не хуже моего знаешь. Но будь по этому поводу настороже. Многого мы про это дело пока не ведаем, — сказал я.

— Добре, Гриша, — кивнул он. — Спасибо, что рассказал. И правда надо быть ко всему готовым. Кто его знает, как эта тайна дальше повернется. Казалось, все уже стихло, а тут, выходит, и ворон объявился.