— Против двух клинков, Семен Феофанович, разговор иной, — сказал он спокойно. — Тут вы уж простите, а два раза я достал.

Туров фыркнул, вытер рукавом пот со лба.

— Это я и сам разглядел.

Остап качнул головой.

— А вот с одной шашкой вы меня разделали, как кутенка. Таких мастеров я, признаться, еще не встречал.

Туров прищурился.

— Не заливай.

— А мне врать без надобности, — ответил Ворон. — Разных видал и со многими силушкой мерился, а такого давления в каждом движении не встречал.

— Стало быть, не только языком да кулаками работать умеешь, — буркнул Туров.

— Чем Господь одарил, тем и живу, — усмехнулся Остап.

Вот тут у меня окончательно отлегло. Раз с Туровым они не режутся до крови, значит и поговорить с этим Вороном по-человечески шанс имеется. Чудной, конечно, казак, но не без головы.

Оба наконец повернулись ко мне. Я все еще стоял на крыльце, прикидывая, с чего теперь лучше начать. Остап первым убрал шашки в ножны, провернул кистями, будто стряхивая напряжение, и усмехнулся.

— Ну, здорово, малец. Чего на пороге мнешься? Пойдем за стол. По коням вижу, что ехали издалека. Стало быть, дело у вас важное.

— Важнее некуда, — ответил я. — А за то, что без спросу на баз да в дом вошел, прощения просим. Дело безотлагательное у нас, а на дворе никого. Хозяйка твоя меня первой встретила, да едва к стене не приколола.

— Лисичка огрызнулась? Это да, это она может. Огонь-девка! Нет таких больше. Никого я так не любил, как ее!

Сказал он это нарочно громко, почти на весь двор. У казаков обычно чувства наружу не выпячивают, тем более при чужих. А тут он будто специально хотел, чтобы в доме услышали. Ну да Бог с ним, мне сейчас не до чужих постелей.

Мы с Туровым пошли за ним в горницу. Остап махнул рукой на стол.

— Садитесь, братцы. Сейчас сообразим чего-нибудь. Бажецук! Гости у нас!

Ответа не было. Зато через пару мгновений из сеней вышел худосочный паренек в мужской одежде. Папаха надвинута низко, на поясе шашка, на узких плечах черкеска сидела несколько чужеродно. Паренек кивнул нам и высоким голосом сказал невозмутимо:

— Бажецук по делам уехала. Просила передать: чугунок с горячей щербой в печи. Наливайте сами.

Остап хлопнул себя по колену и расхохотался.

— Ну, паря, передай Лисичке мою благодарность. И скажи, что скучать без нее буду. Пущай быстрее возвращается.

Паренек только хмыкнул и вышел.

Я проводил его взглядом. Вот уж маскарад так маскарад. Ведь и вправду не каждый опознает в парне девицу переодетую. Не стой я сам недавно напротив её, а просто встреть такого парня где-нибудь на базаре, тоже ни в жизнь бы не отличил.

Прикинул варианты, почему Бажецук решила уйти именно сейчас. Наверное, решила, что мы с Туровым не опасны, и, успокоившись, ушла по своим делам. А может наоборот, осталась где-то рядом, чтоб пасти нас снаружи. Или еще хуже — ушла поднимать людей. Как ни крути, расслабляться пока рано.

Остап, видно, думал о том же. Сквозь его веселье и наигранную жизнерадостность проскальзывало что-то еще. Скорее всего тревожность и настороженность, но то и понятно.

Он сам полез к печи, вытащил чугунок и начал разливать похлебку по мискам. Запах от наваристой щербы наполнил горницу. Этот рыбный суп был приготовлен, как и положено, из нескольких видов рыбы. Здесь имелись судак, лещ, кажись окунь, и разные крупы. После дороги — самое оно.

Мы прочли молитву и сели обедать. Остап при этом время от времени поглядывал в окно и шашки держал возле себя. Туров это тоже заметил, но ничего не сказал.

Сначала ели молча. Потом разговор сам собой свернул на переселение азовцев.

— Нелегко вам, — сказал Туров, отложив ложку. — С насиженного места сниматься — это не шутка.

Остап пожал плечами.

— Кому нынче легко, Семен Феофанович? Коли власти так решили, то тут уж ничего и не поделаешь. Вот и ищем, где свои станицы поставить можно, чтобы и вовсе не раскидали по разным местам. Вместе-то держаться как-то сподручнее будет.

— Коли чем помочь сможем, — сказал я, — подсказать место хорошее или еще чего, то обращайся. Что сможем, то сделаем.

— Благодарствую, малец.

— Гриша меня зовут.

— Хорошо, Гриша. А меня Остап, ты знаешь уже…

Он помолчал, потом глянул сперва на меня, потом на Турова.

— А теперь давайте по делу. Не из-за азовского расселения вы ведь в такую даль приехали. Я видел, как шашкой Семен Феофанович владеет. Такой уровень теперь редко встретишь. Да и у тебя, малец — тьфу ты, Гриша — на поясе две. Видать, не просто для красы. Тоже обеими руками владеешь, как и я? Признавайтесь, по этому поводу приехали?

Я усмехнулся.

— Ну да, что ж тут врать-то, коли все на виду.

— Тогда, — он прищурился, — а не хошь ли, Гриша, и ты со мной силушкой помериться? Ты в две свои, а я в две свои. Помашем крыльями, чья возьмет поглядим? — подмигнул он мне лукаво.

Сказал это, вроде бы в шутку, но было во взгляде какое-то напряжение. Нет, это уже не просто бравада. Кажется, Остап на этих поединках словно помешался. Вполне может статься, что у него уже какая-то зависимость сформировалась на этом фоне. Хлебом не корми, дай лишь с кем-то силушкой померяться, ну и, наверное, доказать в очередной раз свое превосходство. Может оно, конечно, и не так, но при первом приближении такие выводы приходят в голову.

Но вслух я только хмыкнул и ответил:

— Не, дядька Остап. Тут я тебе не соперник. Молод я еще. Ты меня и без того сегодня уму-разуму поучил. На вас с Феофанычем глядел и понимал, что расти мне еще и расти. Давай лет через пять попробуем.

Он посмотрел на меня и расхохотался:

— А ты не дурак, Григорий!

— Стараюсь…

Туров только усом повел. По его лицу было видно: ответ мой ему понравился.

Я же про себя решил, что про Аслана с волчьей шашкой, как и про Данилу с медвежьей, пока помолчу. С Остапа и того хватит, что он уже видел клинки с соколом и туром. Для прочего время, может, еще придет, но не сегодня.

— Искали мы тебя, дядька Остап, не ради баловства, — сказал я уже серьезно. — За старыми шашками с клеймами нынче идет охота по всему Кавказу. А может, и не только по Кавказу. И стоит за тем делом больно уж серьезный господин, граф Рубанский.

Остап при этих словах чуть замер и перевел взгляд на Турова.

— Его люди уже не раз пытались меня прикопать, — продолжил я. — И не только меня, до близких тоже тянулись. Думаю, не успокоится он. Если где-то всплывает такая шашка, туда его люди непременно суются. Через варнаков, через купцов, через чиновников. А бывало, и вовсе историки из Географического общества заявлялись.

— И крови уже немало из-за того интереса пролилось, — мрачно добавил Туров.

— Вот даже как, — тихо сказал Остап. — Значит, не со мной одним такое приключилось.

— Что именно? — спросил я.

— По весне я в первый раз его людей приметил. Сперва двое крутились, вынюхивали, приглядывались. Потом попытались мою шашку с клеймом ворона утащить. Тогда она у меня еще одна была.

— И чем закончилось? — спросил Туров.

Остап криво усмехнулся.

— А то и вышло, что один из тех ловкачей за пистоль схватился, а с ним рядом пристав из полиции оказался. Ну, и.… заколол я его ненароком. Случайно, считай… — Он сказал это без бахвальства, пожав плечами, просто констатировал факт.

— С той поры мне не только от людей Рубанского бегать приходится, но и от властей, — добавил он.

— Сочувствую, — сказал я честно. — Только скрываешься ты, Остап, прямо скажем, хреново.

Он глянул исподлобья.

— Это с чего ж?

— С того, что слухи о тебе по всему Кавказу уже ходят. И про поединки твои, и про то, как ты второй клинок в Прохладной купил мы тоже узнали не случайно. И про то, что сейчас ты в Барсуковской сидишь. Мы же с Семеном Феофанычем сюда из Волынской не наобум ехали, а с конкретной целью.

Остап медленно выдохнул, невесело усмехнувшись.

— Ну что ж.… благодарствую, что рассказал. Значит, пора и отсюда сниматься. Сегодня начну собираться, значит. Хотя чего мне собираться… Конь да шашки, вот и все мое имущество, чем богаты. А что еще казаку надобно?