— Это не рис, это скорая помощь для телефона, — парировал Ярик, отодвигая в сторону заполненную банку. — А твой плов — неотложка для наших душ и промерзших костей.

— Вай, хорошо говоришь! Таких гостей принимать — чистый мед для сердца! — Торжественно водрузив на стол тяжелое блюдо, две пестрые плошки, чайник и чашки, Жанибек причмокнул и подмигнул Кире: — Угощайся, красавица.

Кира вдохнула жаркий, жирный дух плова, прикрыла глаза. Ярик между тем раскладывал плов по тарелкам, разливал чай и бормотал под нос что-то крайне довольное.

— Налетай, — скомандовал он, и за столом воцарилась блаженная тишина.

Через некоторое время Кира, обычно на нервах не способная впихнуть в себя и ложки, обнаружила перед собой пустую тарелку. Взглянула на блюдо с легким сожалением: гора ароматного плова казалась нетронутой, но о добавке можно было только мечтать — больше в нее просто не влезет.

По телу разливалось тепло. Кира отставила тарелку, обвила пальцами горячие бока кружки. Блуждающий взгляд зацепился за так и оставшиеся лежать на краю стола носки.

— А это зачем?

Ярик проследил за ее взглядом и звонко хлопнул себя по лбу.

— Тебе. Ты же вроде ноги промочила.

Кира пошевелила пальцами ног, но никакого дискомфорта не почувствовала. Высохли?

Из кухни снова доносилось блеющее пение, и Кира вспомнила о том, что ее удивило:

— А почему Жанибек назвал тебя «молодым господином»?

— Люди, близкие к земле, куда лучше чуют смену времен года. — Ответ был странный, и Кира непонимающе подняла брови. Ярик рассмеялся: — Да он всех так называет!

Кира кивнула, но не поверила: уж больно значительно блеснули глаза Ярика, внезапно ярко-зеленые, словно молодые клейкие листочки. Почудилось: в светлых кудрях пробиваются тонкие побеги, буйно разрастаются, превращаясь в густой подлесок.

Ярик отвел взгляд. Кира моргнула — и видение исчезло.

Навалилась внезапная усталость, потянуло в сон. Небытие. Что, если всего этого не было и Кира, вымотанная ночным бдением за подготовкой, просто выключилась? Не услышала будильник. Пора было просыпаться: расхлебывать проблемы с учебой, объясняться с одногруппниками, оставшимися без схем на коллоквиуме. Придумывать оправдание для Коржа и искать еще одну подработку, потому что без стипендии ее зарплаты не хватит на жизнь и съемную квартиру… И новый телефон, если этот не оживет.

— Знаешь. — Она зажмурилась на мгновение. — Кира — это та, кому тотально не везет, по крайней мере этой весной.

— Как-то малодушно — винить во всем весну, — неожиданно сурово ответил Ярик. — Может, пора взглянуть на нее под другим углом? А заодно и на себя.

Кира нахмурилась: она ждала сочувствия, а не коуч-тренинга не пойми от кого. Раздражение плеснуло через край, навалилось всей толщей на бетонные стены плотины. Кира медленно, через нос выдохнула, раздувая ноздри. Навалилось — и схлынуло. Оставило только тугое напряжение в теле и неприятное ощущение, словно Ярик видит больше, чем она готова признать.

— Спасибо. За всё, — сказав сухо и чеканно, Кира провела и обозначила между ними черту. Встала, потянулась было к карману, в котором обычно лежал телефон, но вспомнила, рассеянно оглядела стол. — Напиши мне свой номер, я переведу деньги за обед, когда доберусь до ноута.

— Не надо.

Обязанной Кира быть не любила, но спорить не стала. Хочет Ярик быть рыцарем до конца — его право. Так даже лучше: она уйдет и ниточка странной связи между ними оборвется.

Она запретила себе оборачиваться. Упаковалась в куртку, как в броню, подхватила сумку и торопливо выскочила из кафешки, забыв поблагодарить улыбчивого Жанибека.

Пошла быстро, чтобы не думать. Сбежать от роя мыслей.

— Кира! — ударило в спину. Она поджала губы. — Стой, банку забыла!

Черт, телефон.

Кира остановилась. Ярик, в распахнутой куртке, широкими шагами скакал через лужи, прижимая банку к груди. Из кармана нелепо выглядывали, покачиваясь, полосатые носки. Вдруг он оступился, засеменил ногами, ловя равновесие, и замер, вскинув банку над головой, словно факел.

— Не упал! — выкрикнул Ярик.

— А жаль.

Он тряхнул кудрями:

— Так мне упасть?

— Не, телефон жалко.

Кира отобрала у него банку. Ярик улыбнулся.

— Вот скажи мне, что ты видишь? — Широким жестом он обвел улицу. Почти пустую, только у соседнего дома топталась сгорбленная старушка с суетливым ржавого цвета пуделем на поводке.

— Серость, грязь и бесконечную кашу на весь город.

— А я вижу их.

Ярик приобнял ее за плечи и мягко повернул. Кира непонимающе посмотрела на высокий, покрытый плавленой коркой и на верхушке еще почти белый сугроб у обочины и только потом сообразила: Ярик указывал на птиц.

Две черные, лоснящиеся птицы поскакивали по снегу, постукивали белесыми клювами по насту, недоуменно склоняли головы набок. Они выглядели одновременно и подчеркнуто важными, словно банкиры во фраках с заложенными за спину руками, мерящие пространство шагами, и растерянными — спешили, летели, а тут еще холод собачий.

— Грачи прилетели! — объявил очевидное Ярик.

— И улетели, — мрачно рассмеялась Кира, глядя вслед потревоженным, сорвавшимся с места птицам.

— Знаешь, почему весна тебя не принимает? — Кира опешила от постановки вопроса и уставилась в прозрачно-зеленые глаза. Откуда-то пахнуло ландышами. — Весна всегда про буйство, про неудержимую жажду жизни. За ночь опушившиеся зеленью ветви, пробившиеся сквозь асфальт одуванчики, вышедшие из берегов реки. — Ярик говорил взахлеб, снова увлекая Киру за собой, уводя ее в сторону центра города. — А ты себя замуровываешь: страх, гнев, радость — все отмерено, дозировано. Потому что громко чувствовать неприлично. Словно если ты хоть на мгновение позволишь выйти чувствам из берегов, случится катастрофа. Всемирный потоп, сход лавины, падение метеорита. Но чувства, похороненные под толщей самообладания, однажды или заглохнут, или разорвут тебя. Скорее, второе, потому что оно уже сочится помимо воли: чертыханьем в сердцах, желанием треснуть подвисший ноутбук о стену и мелкими конфликтами. Признавайся, бывают порывы?

— А что, у тебя не бывает?

— У всех бывают. Но не все так себя зажимают.

— И что ты предлагаешь?

— Кричать. — Он дико подмигнул, и Кира подумала про весеннее обострение: «Неужели сбежала от пьяницы в лапы к психу?»

Они стояли перед мостом. Старым, давно не функционирующим. Рядом, по идущему почти параллельно новому мосту, оживленно сновали машины и автобусы, дребезжали трамваи. Там кипела городская жизнь, а здесь… А здесь были только Кира и странный парень, имя которого могло быть совсем не Ярик.

— А у тебя травинка в волосах, — зачарованно проговорила Кира, не придумав другого способа тянуть время.

— Травинка — это ерунда. Иногда там расцветает мать-и-мачеха. Представляешь, как нелепо это выглядит?

Должно быть, сумасшествие передается воздушно-капельным путем — как иначе объяснить невозможные пузырьки счастья где-то в животе и блаженную улыбку?

— Ты венок заплетай, тогда никто не поймет, в чем проблема, — посоветовала Кира.

— А это идея!

Ярик рассмеялся. Пузырьки в животе шипуче лопались, подзуживая Киру непонятно на что.

— Лед тронулся, — объявил Ярик, и они вступили на старый мост, держась за руки.

Кира бросила взгляд вниз: по раздавшейся реке и правда неслись льдины. Одни стремительно, другие лениво, поворачиваясь вокруг своей оси. Иногда льдины с треском врезались друг в друга или в опоры моста, тогда Кира ощущала легкую дрожь в ногах. Долго смотреть нельзя — укачает, но не смотреть совсем не получалось.

Ярик остановился. Кира оторвалась от созерцания ледохода, оглядела чахлый обнаженный кустик, неведомо как проросший сквозь стык бетонных плит, исписанное баллончиками полотно моста, и битое стекло, и окурки под ногами.

На взбесившуюся, рвущуюся на свободу реку смотреть было куда приятнее.

— И что теперь?

— Теперь… — Ярик забрал у нее банку с рисом, и Кира только сейчас поняла, как ноют руки. Банку он поставил на плиту, подальше от края. — Теперь кричи, выпускай все то, что накопилось.