– Да, чувак. Я знаю.

– Тогда почему мы здесь, когда у тебя судороги в икрах? Ты можешь что-нибудь повредить, если не будешь восстанавливаться должным образом.

– Я же сказал, что принимаю ледяные ванны.

– Я говорю о том, что происходит сейчас. Не в школе. – Он слегка наклоняет голову, и я понимаю, что ему надоело притворяться, будто он видит в нашей игре просто тренировку выходного дня. – Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной, правда?

Я понимаю, что я не Чейз и не Брейди или типа того, но мы друзья, Мейсон.

– Да ладно, чувак, – я отмахиваюсь от него. – Ты, блядь, член семьи, и ты это знаешь, так что не начинай снова это дерьмо.

Он широко улыбается, и я не могу сдержать смешок.

У меня вертится на языке спросить, когда он сделает предложение моей сестре. После года, который они прожили вместе, и после любви, за которую им пришлось так отчаянно бороться, я почти думаю о том, что, может, он уже сделал, но нам еще не сказал? Но когда Ноа снова смотрит на меня с ожиданием в глазах, я понимаю: мы не собираемся менять тему. Я отворачиваюсь.

Он не станет совать нос в чужие дела и вытягивать из меня ответы клещами. Он не из таких.

Черт, он был влюблен в мою сестру несколько месяцев и большую часть этого времени слушал, как она мечтает о другом чуваке, но ни разу не проронил ни слова против. У него внутренняя сила и воля святого.

Он – воплощение терпения, а я стою здесь со шпилькой для волос, украденной из ванной Ари, в кармане, просто жду наступления ночи, чтобы взломать замок в комнате Пейтон и заставить ее поговорить со мной.

Почему она не может просто поговорить со мной?

У меня вырывается разочарованный стон, и я бросаю взгляд на Ноа, но он больше не смотрит на меня. На его лице медленно расплывается улыбка, взгляд становится мечтательным, и мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто вышел на веранду.

– Сестра, – зову я, чтобы проверить свою теорию.

– Брат.

Ухмыляясь, я оглядываюсь и вижу, что она прислонилась к перилам, подперев подбородок ладонью. Медленно ее глаза отрываются от Ноа и встречаются с моими, она на мгновение улыбается мне, прежде чем снова вернуться к мужчине рядом.

Теплота в ее взгляде наполняет меня счастьем, но также быстро это чувство сменяется чем-то другим.

У него есть его девушка.

Я думал, что однажды у меня будет своя.

А может, и нет.

Может, это мечта, которой никогда не суждено сбыться.

Может, мне стоит поработать еще немного усерднее.

– Я пойду посмотрю, чем занимается Нейт.

– Ага, конечно, – поддразнивает Ари, как будто знает, в чем дело.

Невозможно, она не может знать. Никто не знает.

Никто, кроме меня… и девушки, которую я хочу однажды считать своей.

– Ты же знаешь, что она сегодня в зоопарке с мамой и тетей Сарой, да?

Ари не только доказывает, что она знает гораздо больше других, больше, чем я думал, но и шокирует меня до чертиков своим вопросом. Или вытягивает из меня признание, потому что нет, я не знал, что она там. Я должен был бы успокоиться, узнав, что Пейтон проводит время с моей семьей, с людьми, которые любят меня больше всего на свете, но это не так.

Я хочу быть тем человеком, с которым она проводит время. Я хочу быть тем, кто покажет малышу Ди обезьянок и медведей. Хотя, может, это и к лучшему, этакий своеобразный знак, что она все еще в пределах досягаемости, пусть и только через самых близких мне людей.

Она будет моей. Она должна быть.

Что, черт возьми, я буду делать, если она этого не захочет?

Настоящее время, 4 июля

Я никогда не понимала, почему людям так нравятся поездки на пляж. Кому захочется купаться в ледяной воде? Любой, кто хоть раз окунал палец в океан у берегов Калифорнии, знает, что почти единственное, чего нет в этом солнечном штате, – это теплой воды в океане. Конечно, иногда она бывает не совсем ледяной, но и теплой тоже никогда не бывает, и даже не давайте мне говорить о песке.

Отважьтесь поплавать, и вы получите в подарок купальник, полный песка, и не только это – в качестве бонуса вы получите растрепанные волосы с колтунами, даже если они и кончиками не касаются поверхности воды. О, и удачи вам в вечной уборке песка, который попадет к вам в машину. Неважно, сколько раз вы будете стучать сандалиями по бордюру или вытряхивать полотенце, этого всегда будет недостаточно. Песчаные демоны всегда побеждают.

Так что да, кто, черт возьми, захочет провести хоть минуту на пляже, верно?

Боже, какой же жеманной привередой меня вырастили.

К счастью, мой брат совсем не похож на сына своей матери и показал мне то, чего я не видела в упор, побудил меня открыть не только глаза, но и сердце.

Сейчас?

Я не понимаю, как кто-то может ненавидеть пляж. Честно говоря, я понятия не имею, где бы я сейчас была без него.

Волны хотя и не прощают, но не осуждают.

Солнце не обжигает тебя беспокойными взглядами и напряженным выражением лица.

Ветер не заставляет говорить, когда тебе не хочется.

Песок не хрустит под ногами, как тонкий лед, по которому, кажется, ходят все вокруг меня. Образно говоря, конечно.

Здесь нет жалости к бедняжке, а я именно такой и стала. Для всех.

Бедняжка Пейтон потеряла мальчика, которого любила.

Бедняжка Пейтон так и не окончила свой выпускной класс в средней школе.

Бедняжка Пейтон беременна в 16.

Бедняжка Пейтон – мать-одиночка.

Бедная, бедная, несчастная я, верно? Так ведь в песне поется?

Избегать своих чувств не так сложно, как все думают, но как это можно делать, когда все вокруг только и говорят тебе, что с тобой все будет в порядке? Вот почему мне больше нравится, когда снова начинаются занятия и все возвращаются в общежития в своих колледжах, оставляя дом пустым. Рядом нет никого, кто носится со мной как с писаной торбой, не перед кем притворяться, что все в порядке, когда все, чего ты хочешь, – это время от времени сходить с ума и просто кричать. Теперь кричать хочется даже не все время. Теперь не все время.

Застонав, я провожу руками по лицу. Боже, может, я и есть та маленькая бедная заблудшая душа, которой все меня считают?

Ну, не все.

Он не считает. Он видит намного больше, чем сломленную девушку с разбитым сердцем. Он – нет.

Я зажмуриваю глаза, отгоняя эту мысль. Я не могу думать о нем. Это… неправильно.

Вздохнув, я заставляю себя сесть ровно и оглядываюсь на качели, которые слегка покачиваются благодаря прохладному утреннему бризу, который Оушенсайд может предложить даже в июле.

Качели – старинный деревянный двухместный автомобиль с гирляндами на цепочке, крепящей его к потолочным балкам, – подарок для Лолли от ее парня. Это важный и значимый предмет – символ их любви.

Ревность захлестывает меня приливом, ударяя в грудь и выбивая воздух из легких. Лолли дано разделить с кем-то самое важное в ее жизни.

Мне – нет.

Но я должна быть счастлива. У меня есть один из величайших даров любви, который только можно себе представить, – совершенно здоровый маленький мальчик, только мой. И, в некотором смысле, который может понять только такая же девочка, как я, воспитанная ужасной и жестокой матерью, я рада. Но это испуганная, эгоистичная часть меня. Та часть, которая не хочет, чтобы жестокий мир касался моего невинного малыша. Только я могу его защитить, но на самом деле я не хочу делать это одна. У меня отняли выбор в мгновение ока, и я должна смириться с этим.

У меня нет другого варианта, кроме смирения.

Мой взгляд падает на экран радионяни в моей руке, и я улыбаюсь маленькому человечку, который крепко спит в своей кроватке, зажав под мышкой маленький плюшевый футбольный мяч. Как будто он был рожден, чтобы держать его.

Это, конечно, не так. Его папа был борцом, а не футболистом, но он никогда не расскажет ему об этом и не научит своим любимым приемам.