«Где бы ты ни была, я хочу быть там…»

Я зажмуриваюсь. Раздается едва слышный стук, как будто кто-то с той стороны поднял костяшки пальцев, чтобы постучать, потребовать ответа или попросить объяснить причину, но в последнюю секунду передумал. Я резко открываю глаза. Ровно в этот момент тень от его ботинок в миллиметрах от моих ног растворяется в ничто – он уходит прочь.

Скрипя зубами, я запрыгиваю в душ и стараюсь привести себя в порядок так быстро, насколько это вообще возможно. Получается гораздо быстрее, чем раньше, ведь теперь я не могу терять ни минуты.

Приглаживая волосы в высокий хвост, я вытягиваю передние пряди и немного подкручиваю их пальцами, чтобы получился аккуратный пробор посередине. Быстрыми движениями я заплетаю еще мокрые густые волосы, которые достают мне до середины спины. Немного воска, чтобы уложить пух на макушке… На макияж почти нет времени, поэтому будет только капля бронзера, немного румян, тушь и, в последний момент, блеск для губ.

Почти ничего из моей одежды больше не подходит по размеру, правда, моя мать отправила мне далеко не всю мою одежду. Все, что она уложила в коробки, мало мне на три размера даже спустя восемь месяцев после родов. Когда я вышла из-под опеки родителей в прошлом году, мне удалось списать все деньги с банковского счета до того, как у матери получилось до них дотянуться. В ответ она проигнорировала требование суда о передаче моего имущества.

В конце концов я поняла, что вещи не так уж и важны, тем более если ради них мне пришлось бы встретиться с ней и просить о чем-либо. Это непременно привело бы к ссоре, а именно этого мама и добивалась: моей реакции. Я решила не давать ей шанса получить желаемое.

Денег, которые я скопила от призов в конкурсах красоты (в которых она заставляла меня участвовать) и конкурсах фотографов (о которых она ничего не знала), достаточно, чтобы купить необходимое, но только потому, что брат позволяет мне жить в своем доме и не берет за это ни копейки. Благодаря этому я смогу продержаться еще с полгода и чуть дольше, если Лолли и Паркер продолжат покупать вещи для Дитона и меня прежде, чем я хотя бы раз попытаюсь сделать это самостоятельно. Не то чтобы я хочу, чтобы они перестали, но такая вероятность определенно присутствует.

Нехватка одежды и набранный вес, который мое тело, похоже, твердо намерилось сохранить, означали, что большую часть года я прожила в растянутых леггинсах, ни с чем не сочетающихся футболках и легких худи. Я со вздохом оглядываю свое отражение в ростовом зеркале рядом со шкафом.

Отражение совсем не похоже на девушку, которой я была, впервые оказавшись на пороге у брата – в брендовых джинсах и с сумочкой, которая стоила дороже, чем первоначальный взнос за его новый грузовик. Я была определением «богатенькой девчонки»: снаружи сияющей совершенством, внутри – задыхающейся и голодной. Голодной в прямом смысле: у моей матери были свои представления о том, какой должна быть ее идеальная дочь.

Нет, она позволяла мне есть – до тех пор, пока могла лично убедиться, что я послушно вызываю рвоту после. Единственное, что мне было разрешено переваривать как положено, – это то, что она вручала мне вместе с «витаминами» каждое утро. Нет ничего лучше препаратов для подавления аппетита с горстью цельного натурального миндаля на завтрак, правда, мам?..

Отгоняя мысли, которые не приведут ни к чему, кроме еще сильнее испорченного настроения, я перевожу взгляд на свой наряд: мятно-зеленая юбка-шорты и свободный свитер молочного цвета. Широкий ворот свитера спадает с левого плеча; вниз я надела майку того же цвета, чтобы замаскировать широкие лямки бюстгальтера для кормления. Шорты сдавливают мои бедра, но подол юбки по большей части скрывает это, а высокая талия позволяет придать моим изгибам некое подобие формы.

Я бы не влезла в свои старые вещи, даже если бы год голодала.

Мои бедра теперь шире, ноги толще, и все остальное тоже – попа, грудь, живот. Даже стопа стала больше, и теперь я не влезаю в несколько пар туфель, которые собирают пыль в моем шкафу. Или, может быть, ноги просто отекают оттого, что я ношу везде не только десятикилограммового младенца, но и еще килограмм двадцать веса, который остался после родов.

Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох, а затем заставляю себя выйти из комнаты прежде, чем потеряю последнее самообладание и попрошу Паркера принести Дитона обратно под предлогом тихого часа. Впрочем, они наверняка продумали это наперед: зная, что ребята планируют оставаться у них большую часть недели, Лолли купила манеж – и это о многом говорит.

При этой мысли мои губы невольно растягиваются в улыбке.

Все эти новые люди в моей жизни – они заставляют меня чувствовать себя так, как будто они хотят, чтобы я была здесь. Не потому, что они друзья моего брата или родственники его девушки, и не потому, что я всегда рядом, а потому, что им действительно, искренне не все равно. Им нравлюсь я, и, что самое главное, они обожают моего сына.

Высоко держа голову и с хорошо отработанной улыбкой, я выхожу через заднюю дверь и машу рукой. С соседней веранды мне машут в ответ и кричат, что рады видеть меня.

Фальшивая улыбка немедленно сползает с моего лица, и ее заменяет настоящая, становясь все шире по мере того, как я подхожу к веранде. Это продолжается ровно до того момента, пока я не натыкаюсь взглядом на чуть нахмуренное лицо мужчины, который стоит, облокотившись на перила, как будто ждет моего появления здесь.

Я не сомневаюсь, что он и вправду ждет: это написано в жестких линиях его челюсти, в очертаниях плотно сжатых губ.

Он сердит на меня – и имеет на это полное право.

Все собрались на праздник, так что он прекрасно понимает – мои выходные расписаны по минутам. Мне некуда пойти, кроме как перебраться из своего дома в дом Лолли – дом, которым он владеет вместе со своими друзьями. Но это не значит, что я не сделаю все возможное, чтобы избежать… всего.

Он прищуривается, будто читая мои мысли, и от выражения его лица у меня мурашки бегут по позвоночнику. Я слышу слова, которые ему нет нужды произносить вслух, – так ясно они отражаются в его выразительных глазах: «Только попробуй».

Прости, Мэйс, но я попробую.

Солнце село несколько часов назад, и вместе с закатом на меня опустилось чувство ужаса.

Вторая половина дня была насыщенной, рядом со мной одновременно происходило не менее пяти разговоров, и я занимала себя приятной болтовней, чтобы не думать ни о чем, но последние полчаса люди начали уходить – пара за парой, компания за компанией. И когда мой брат и его девушка Кенра оказываются следующими, кто собрался, я чувствую комок в горле. Прежде, чем я успеваю последовать за ними и сослаться на то, что уже поздно и пора ложиться спать, они поворачиваются ко мне.

– Останься еще ненадолго, – предлагает Паркер, как я и думала. – Мы возьмем Дитона с собой и уложим его в кроватку.

Тревога нарастает, вызывая у меня приступ тошноты, и я смотрю на спящего малыша, уютно устроившегося рядом со мной на диване во внутреннем дворике. Его одеяло туго натянуто до подбородка, так, что не видно ничего, кроме маленького личика и темных кудряшек на лбу.

– Все в порядке. – Я порываюсь встать, но мой брат кладет руку мне на плечо, опуская меня обратно в кресло.

Его голубые глаза, почти такого же оттенка, как у меня, смягчаются.

– Останься, Цыпленок. Я включу радионяню и буду наблюдать за ним, как ястреб. Мы все равно собирались досмотреть серию документалок, которую давно начали, так что какое-то время не собираемся спать. Расслабься, пообщайся с людьми. Приходи домой, когда захочешь.

Я хочу возразить, что вдруг малыш проснется и будет нуждаться во мне, но мы оба знаем, что он этого не сделает.

Дитон, хотя и очень привязан ко мне и не может заснуть без укачиваний, поглаживаний по голове и колыбельной, спит всю ночь. И сейчас как раз время, когда он обычно ложится спать. И конечно, он поест из бутылочки, если будет нужно.