Верфи Пападопулоса с одной стороны и Павелича с другой уже были уничтожены: лишь небольшой дымок поднимался над мостками и почерневшими корпусами, остатками сараев для парусины и такелажа. Он пристально смотрел на южную оконечность Саббиончелло, где, согласно его списку, находилась небольшая верфь, принадлежавшая некоему Бокканегре. Но поскольку Бокканегра, сицилиец, имел тестя, довольно влиятельного среди карбонариев и их иногда очень необычных союзников, Стивен не был уверен, что его верфь тоже войдет в число жертв их замысла. Фокусируя и наводя трубу Джека, он со все возрастающим напряжением наблюдал за берегом, пока фрегат плавно двигался по спокойным водам Адриатики; какой-то отдаленной частью своего сознания он отмечал, как пробило восемь склянок, как офицеры проводили полуденное наблюдение, как боцманские дудки возвестили о начале обеда для матросов, а затем в одну склянку прозвучал ожидаемый, но все же очень приятный сигнал о том, что грог готов.
Радостные крики и стук деревянных тарелок о столы, которыми команда приветствовала его появление, все еще были слышны далеко внизу, когда взволнованный юнга в ярко-синей куртке, номинальный слуга доктора Мэтьюрина, взобрался на мачту и закричал:
– О, сэр, будьте добры... о, сэр, пожалуйста... мистер Киллик просил меня напомнить вам, что коммодор, его честь, сегодня обедает в кают-компании, а вы весь грязный. А он уже напудрил ваш лучший парик.
– Спасибо, Питер, можешь сказать ему, что передал сообщение, – сказал Стивен. Он взглянул на свои руки. – Не сказал бы, что такой уж грязный, – пробормотал он. – Но я действительно забыл об этом.
Хотя Питеру Киллик покою не давал, он еще не вернул себе даже и половины той власти, влияния или уважения, которые были у него до того, как он сломал рог, – ни в каюте, ни на нижней палубе, – но теперь он все же довольно сварливо напоминал, что джентльмены уже все собрались, что они ждали только коммодора и что чистые бриджи доктора Мэтьюрина, его лучший вычищенный сюртук и только что напудренный парик лежали вон на том стуле, и у него не было времени даже на то, чтобы просто ополоснуть лицо в этом тазу с теплой водой, и как ему удалось привести себя в такой вид?
– Мы никогда не успеем вовремя, о, Боже, ну за что мне такое наказание?
Однако они успели вовремя, и за пять или даже за десять секунд до того, как вошел коммодор, Стивен уже сидел на своем месте между Хьюэллом и штурманом, его слуга стоял за стулом, а доктор Джейкоб был напротив него. Они обменялись спокойными, ничего не выражающими взглядами, когда дверь открылась и вошел коммодор. Все встали.
– Прошу садиться, джентльмены, – воскликнул Джек. – Я так сильно опоздал, что не заслуживаю такой любезности. Для того, кто склонен взывать к пунктуальности больше, чем к вере, надежде или милосердию, это очень серьезная провинность. Как ни странно, я искал свою подзорную трубу; я заглянул во все мыслимые места, но ее нигде не было. Но вот то, что меня утешит, – Он осушил стакан хереса.
Стивен похолодел: именно он без разрешения взял трубу капитана и, повесив ее на шею, почти как настоящий моряк, поднялся с ней на грот-марс, а потом, когда его застало врасплох появление Питера, оставил ее лежать на стопке аккуратно сложенных стакселей. Чтобы скрыть свою вину, он сказал:
– Мы часто слышим, как люди называют своих дочерей Надежда, Любовь, или даже Вера, но никогда Справедливость, Стойкость или Воздержанность, а тем более Пунктуальность, хотя я уверен, что в этих качествах есть своя прелесть.
Он положил себе супу, и разговор продолжился. Никто не сказал ничего особенно остроумного или мудрого и не ляпнул по-настоящему запоминающейся глупости, но это была приятная дружеская беседа, сопровождавшаяся неплохой едой и более чем достойным вином.
Когда они выпили тост за короля, Стивен извинился, пояснив присутствующим, что "кое-что забыл", и избегая смотреть Джейкобу в глаза. Так оно и было на самом деле, но он совершенно упустил из виду, что для тех, кто не относится к более проворным видам приматов, лазание по мачтам в обтягивающих бриджах, ботинках с пряжками и красивом длиннополом сюртуке сопряжено с некоторыми трудностями. В спешке он снова и снова поскальзывался, потому что корабль, теперь уже замерший в штиле с подветренной стороны очередного мыса, кренился и качался самым постыдным и нехарактерным образом. Иногда он повисал на обеих руках, извиваясь, чтобы снова поставить ноги на выбленки, а иногда – даже на одной. Он как раз замер в этой нелепой позе, пребывая в сильном смятении, когда Бонден взбежал по вантам, подхватил его своей железной рукой, перевернул на обращенную к морю сторону вант и, вняв его тихой, хриплой просьбе, доставил его наверх, где отдал ему туфлю с пряжкой, которая упала на палубу. Он не задавал вопросов и не давал советов, но очень задумчиво посмотрел на подзорную трубу коммодора: в конце концов, он был рулевым Джека Обри.
– Баррет Бонден, – сказал Стивен, отдышавшись. – я действительно тебе очень признателен. Очень благодарен, честное слово. Но тебе не стоит говорить об этой подзорной трубе коммодору. Я собираюсь сам отнести ее вниз и объяснить, что...
– А, вот она где! – воскликнул коммодор, приподнимая свою мощную фигуру над верхним краем платформы. – Вот моя труба. А я-то ее обыскался.
– Мне очень жаль, я причинил вам ненужное беспокойство... спасибо, Бонден, за твою очень своевременную помощь. Пожалуйста, будь так добр, передай доктору Джейкобу, что я, возможно, опоздаю на несколько минут, – Когда Бонден исчез, Стивен продолжил: – Этот добрый малый протянул мне руку помощи, когда она была особенно желанна: бриджи и туфли меня ужасно стесняли. Дело в том, что... – Он на мгновение заколебался. – Дело в том, – продолжил он более уверенно, – что на берегу было нечто, что меня чрезвычайно заинтересовало. Я не мог быть ни в чем уверен, не рассмотрев берег поближе, поэтому, увидев, что ваша труба висит на своем обычном месте, а вас рядом нет, я позволил себе, возможно, неоправданную вольность, схватил ее и поднялся на мачту так быстро, как только позволяли мои силы. И, клянусь, мои усилия были вознаграждены. Хотя, наверное, не стоило бы так говорить, но моя вольность тоже оказалась оправдана.
Все это время – довольно долгое, поскольку смущение превратило обычно быструю речь Мэтьюрина в сбивчивый монолог с частыми остановками, – Джек ревниво рассматривал свою драгоценную трубу, один из ахроматических шедевров Доллонда[65], но, обнаружив, что она совершенно не пострадала, сказал:
– Что ж, я рад, что вы увидели, что хотели. Не сомневаюсь, что это был двуглавый далматинский орел.
– Видите облачко дыма над мысом, немного левее?
– Да. Похоже, будто они сжигают дрок на дальнем его конце, хотя делать это весной было бы странно. Мыс Сан-Джиорджио, я полагаю. Вы заметили, как иностранцы часто перевирают английские имена?
– Бедняги, но я надеюсь, что это имя, хоть и искаженное, станет добрым предзнаменованием. На дальней стороне этого небольшого выступа находится деревушка Сопопея с ее железистыми источниками, а в глубокой, защищенной бухточке, скажем, метров двести к югу от нее, находится верфь Саймона Маккабе, жалкого негодяя, который строил канонерскую лодку, пока его рабочие, не получив оплату, не сложили свои инструменты. Я думаю, что они сожгли верфь несколько часов назад, и этот стелющийся дым, которого стало значительно меньше с тех пор, как я впервые его увидел, поднимается уже только от оставшейся золы.
Стивен не был уверен в том, как его друг воспримет такую форму ведения войны, но когда корабль обогнул мыс, открыв взору верфь Маккаби, мрачные почерневшие руины которой Джек рассматривал в подзорную трубу с пристальным вниманием, то прежде чем сложить ее, он сказал:
– Хьюэлл видел недавно сгоревшую верфь на побережье Курзолы. Ее не было в нашем списке, но вон та есть, и сейчас я должен был бы заняться ей, отправив "Рингл" или шлюпки, если потребуется.
