Я могла бы все это ему сказать. Но тогда пришлось бы с ним разговаривать.
Благо, он счел достаточным ответом уже то, что я молча прошла мимо и уселась у костра. Джеро добавил в огонь хвороста и устроился напротив меня. Я по-прежнему намеревалась довести наше общее дело до конца, а для этого совсем не обязательно с ним разговаривать. Черт, да так даже лучше.
– Прохладно сегодня.
Не то чтобы он был согласен.
– Те торговцы говорили, что такие бури бушуют неделями. – Джеро понаблюдал за падающим снегом, жуя что-то из запасов. – Дурное предзнаменование для них, а для нас самое то. Чем плотнее тучи, тем больше укрытия, когда будем высаживаться на борт аэробля.
А еще за следующие две ночи жопы отморозим. Чем выше мы забирались, тем более тонкой казалась куртка, которую мне вручил Урда. Ветер тут был резче, холод – злее. Из-за последнего труднее всего приходилось моим шрамам – они ныли под одеждой с той же силой, как в день, когда я их получила.
– Это, честно говоря, может стать причиной, провернем ли мы дело или же расшибемся насмерть, – продолжал размышлять Джеро, почесывая щеку. – У Железного Флота самые большие орудия всей Революции. В ясный день они бы нас перестреляли. Разумеется, даже если мы высадимся, мы не представляем, сколько сил окажется на борту. Пространство на аэроблях ограничено, и тем не менее там может расположиться дюжина подвижных доспехов, Хранитель Реликвии и хрен знает сколько рядовых революционеров.
Джеро на миг помрачнел, глядя в костер, на лице заплясали тени.
– Каждый первый – сраный фанатик, – горько прошептал он. – Все их мысли отданы этому их Великому, сука, Генералу, каждый первый готов делать все, что он только скажет, или сдохнуть в процессе.
Молчание скажет о человеке больше, чем слова. Люди способны плести любую мудреную ложь – и Джеро лучше многих, – но, сталкиваясь с молчанием, они начинают выдавать то, что у них на уме.
А Джеро явно что-то тяготило.
Морщинки очертились слишком резко, глаза стали слишком холодными, тело – слишком напряженным. Его чувства по поводу Революции уходили корнями куда глубже слов, глубже даже мертвых братьев. Спросила б, если бы не ненавидела его.
– Так, а у тебя… э-э… есть мысли по поводу?
Но я ненавидела, так что не спросила.
Джеро выжидающе уставился. Я от души глотнула из бутылки.
– Как бы, – он кашлянул, – у нас вот-вот начнется борьба не на жизнь, а на смерть. Было бы полезно узнать, что ты думаешь по…
– У нас есть два выхода.
Джеро стих. Я повернулась к нему, не моргая.
– Либо ты продолжаешь трепаться и довольствоваться моим молчанием, – произнесла я, – либо продолжаешь трепаться с полным ртом выбитых зубов, и тогда я тоже пообщаюсь.
Он сжал губы. Отвернулся. Чего я и ожидала, так что перевела взгляд на костер.
– Ладно.
А вот этого не ожидала.
– Чо?
– Я сказал: ладно. – Джеро встал, заложил руки за спину и вскинул подбородок. – Бей. Сколько нужно бей. – Когда я сощурилась, он вздохнул. – Я знаю о твоем прошлом, знаю, для чего тебя использовали, и сам поступил точно так же. Но чтобы все – в смысле, вообще все – сработало, нам нужно друг с другом говорить, – Джеро приблизился на шаг, указал на свое лицо. – Так что если ты выбьешь мне зубы и это произойдет, то валяй.
Я долго его разглядывала, пытаясь понять, какой такой фортель он пытается выкинуть. Ничего не сообразив, я поднялась на ноги и подошла. Когда Джеро не сбежал и не дрогнул, я стиснула бутылку как можно крепче, замахнулась и…
Надо было его ударить.
А так я, довольствуясь малым, торопливо двинула ему бутылкой в живот – вроде как передала.
– Держи, – вздохнула я. – Моя ненависть к тебе поуменьшится, если напьемся оба.
Не стану оскорблять тебя попытками убедить, что он этого не заслуживал, или молоть чушь про высшее благо. Не стану винить, если ты возненавидишь меня за то, что я не заставила его ощутить ту боль, которую он причинил другим. Но…
Не знаю. Наверное, я была не готова добавлять в свой список еще одно имя.
Да и для ненависти как-то чертовски холодно. Так, что я стянула палантин, встряхнула его обеими руками – и он стал плащом. Закутавшись, я съежилась в нем, словно маленькая злобная кукуха в маленьком гнезде ярости, и уставилась в огонь.
– Полезные у твоего палантина, однако, чары, – заметил Джеро, прилично отхлебнув из бутылки. – Что, раздобыла в…
– Нет. – Я усмехнулась. – Кончай давай.
– Что кончать?
– Шуточки шутить. И никаких добродушных разговорчиков. А если только попробуешь подстебнуть – я тебя пырну.
– Ладно, то есть… – Джеро уселся обратно на полено, глотнул из бутылки еще раз. – Мы возвращаемся к молчанке?
Я вздохнула, запахнула плащ поплотнее.
– Не знаю… а ты знаешь какую-нибудь алкогольную забаву?
Джеро поскреб подбородок.
– В Революции у нас была игра под названием «насест». – Он усмехнулся. – Выпивку, конечно, истины Великого Генерала запрещают, но к нам в руки время от времени попадало вино или виски из конфискованных грузов. Тогда мы забирались на дерево, представляешь? И передавали по кругу бутылку. Кто последний упадет, тот победил.
Джеро повернулся ко мне с широченной улыбкой. Я уставилась в ответ с видом, который, я очень уж постаралась, говорил «ну и какого ж хера я не разбила тебе морду, пока была возможность».
– А еще иногда мы играли в «трибунал».
Я заворчала, предлагая развить мысль. Эта игра, по крайней мере, не так явно предполагала, что один из нас в итоге окажется в кровище.
– Когда один человек – свидетель, а остальные – трибунал, – пояснил Джеро. – Свидетель заявляет о том, что он никогда не делал, и если за кем-то из трибунала водился такой грешок, тот пьет.
– Ой, да ладно, – фыркнула я. – Это ж «лжец госпожи». Мы в Катаме все время в него резались. Я впервые сыграла-то в него еще в четырнадцать.
Джеро бросил на меня взгляд.
– То есть ты не хочешь играть?
– А я что, мать твою, разве так сказала?
Я откинулась спиной на полено, которое служило мне импровизированным стулом, и задумчиво хмыкнула. Джеро сплетал красивые слова так же, как пауки сплетают паутину, что не прибавляло надежности ни ему, ни им. Однако ничто не способно извлечь из человека правду быстрее бутылки – то есть мне выпала отличная возможность разузнать, насколько Джеро лжец.
А еще мы застряли посреди глуши, и тут было чертовски, мать его, скучно, так что…
– Ладно, придумала кое-что, – произнесла я, почесывая шрам. – Я никогда не, – я уставилась на Джеро, пристально и с любопытством, – бросала друга умирать во время побега.
Не стоило удивляться тому, как быстро он хлебнул виски. Но я удивилась. И, должно быть, выдала себя выражением лица, потому как Джеро шмыгнул, кашлянул и вытер губы.
– Когда сражался за Революцию, – пояснил он. – Кажется, то была… битва за Переправу Ордро?
– Никогда о такой не слышала.
– А никто не слышал. Паршивый городишко с паршивой крошечной ставкой – нас едва хватало, чтобы поддерживать порядок на улицах, что уж говорить про отпор маршировавшим на захват этого городишки имперцам. Но командование приказало нам остаться и дать бой, пока сами они удирали. Дескать, наш долг перед будущим – обеспечить, чтобы лучшие мыслители Революции выжили.
– Ага, звучит правдиво.
– Ага. – На лице Джеро вновь отразилось горькое спокойствие. – Они все в это верили, разумеется. Все в моей ставке верили каждой сраной лжи, которую потоком лила пропаганда. Они просто стояли на передовой аки красивые птички, распевая революционные песни… пока имперцы не похоронили их под волной камня и пепла.
Джеро глотнул еще, перебросил вискарь мне. Я поймала, сунула его под плащ – стекло было теплым. Джеро крепко его стискивал.
– Что до меня, так я не видел в этом логики.
– И просто бросил их там?
– После безуспешных попыток заставить их понять всю глупость гибели ради тех, кто ради нас никогда и пальцем не пошевелит – ага. – Джеро покосился на меня. – Я более чем уверен, что слышал истории, как ты тоже бросала людей. С которыми ты работала.
