Я осознала, что его при мне нет, где-то в тот же миг, когда поняла, что силуэты не движутся.

Фигуры. Мебель. Может, зеркала. Десятки их, скрытых тканью. Это была игра теней, думаю, потому я и решила, что они все шевелятся. Или нервишки шалили. Никто не двигался. Они не настоящие.

«Они не настоящие, – повторила я себе, выравнивая дыхание. – Они не настоящие. Призраки не…»

– Я по тебе скучаю, – шепнул мне на ухо голос.

Я развернулась. Увидела, что кто-то стоит в сумраке. Не предмет под тканью – а человек, женщина во мраке. И она смотрела на меня.

Я уставилась на нее, ожидая, что она пошевелится, заговорит. Но нет. Наверное, очередной призрак. Или меня кто-то засек. В любом случае, я не могла закрыть на это глаза. Я медленно двинулась к ней и различила черты – женственные изгибы, нежные губы, глаза.

Полные печали.

Сердце пропустило удар – а потом до меня дошло, что они вырезаны из камня. И изгибы. И губы, замершие в движении. Статуя, говорящая, шепчущая далеким, пустым голосом.

– Я всегда буду с тобой.

Я нахмурилась. Как-то не так я представляла себе, что наконец поеду, мать его, крышей. Мне казалось, будет куда больше стрельбы и криков.

– Тонна металла.

Я рывком развернулась. Еще один силуэт, еще одна женщина. Эта, впрочем, уже оказалась не статуей. А человеком из плоти и крови, с мерцающими фиолетовым глазами.

Пусть я заметно ощерилась от неожиданности, женщина не обратила на меня никакого внимания. Она подошла, держа руки за спиной, встала рядом. Прямая осанка, безукоризненно выверенный шаг. И, даже стоя неподвижно, под длинным церемониальным мундиром она была заметно напряжена, словно и тут, когда рядом только я и статуя, ждала, что одна из нас на нее бросится.

Ничего не могу сказать про стремный, мать его, кусок камня, но судя по мечу на бедре пришелицы, я уж точно ни черта такого делать не собиралась.

– Две сотни за саму статую, дабы придать ей сходство, восемь сотен за оперную актрису, дабы воссоздать голос, – прошептала женщина, изучая изваяние. – Но самым дорогим был труд чарографа. На него ушла тысяча.

Она подняла узкую ладонь в белой перчатке и провела двумя пальцами по подергивающимся губам статуи. Сузила аметисты глаз, столь острые и ясные, что мне казалось, камень вот-вот закровоточит под ее презрительным взглядом.

– Два полных полка солдат, каждый вооружен новейшим зачарованным оружием, более чем достаточно, чтобы удержать крепость на самой спорной территории. – Женщина уронила руки. – Вот сколько добрейший судья потратил на сожаления.

– Сожаления?

Она обратила свой острый, как лезвие, взгляд на меня, и в скудном свете комнаты я смогла урывками рассмотреть ее черты.

Волосы, по-имперски белые, коротко остриженные, срезанные на висках. Отменные ботинки и бриджи подчеркивали стройную, мускулистую фигуру, которую военный мундир пытался скрыть. Невысокая, поджарая, словно клинок, отполированный до зеркального блеска и заточенный убивать.

– Покойная леди юн-Атторо. Убитая во время революционной контратаки, когда они напали на гарнизон на краю Долины. Он заказал это, дабы ее «почтить».

Я глянула на статую.

– Романтично.

– Бессмысленно. – Женщина изучала изваяние, словно могла найти в нем слабость. – Он мог почтить ее, оставшись на службе, помогая Империуму, сражаясь. Келтифан, как и остальные надутые птицы, хлещущие пойло снаружи, измеряют свою ценность тем, что можно увидеть, трофеями, балладами, как дурные скитальцы.

– И как должен измерять свою ценность воин?

– Для воина есть лишь одна мера. – Ее взгляд вдруг опустился. Ладонь легла на эфес меча. – Сколько жизней спас их клинок.

Я негромко, протяжно хмыкнула. Женщина стремительно, словно хищник, перевела взгляд на меня.

– Вы не согласны?

– Нет. – Я прочистила горло. – По крайней мере, в теории.

– Продолжайте, – произнесла женщина тоном, намекающим, что это плохая идея.

Что меня еще никогда не останавливало.

– Это, конечно, все хорошо и благородно, – таки продолжила я. – Не найду ни изъяна, ни разумом, ни чувствами. И все-таки…

Я ощущала, как этот острый взгляд с каждым словом впивается в меня все глубже. Но мой собственный взгляд оставался на статуе, на каменных глазах, устремленных в скорбную даль. Какую бы истину она ни видела в темноте, я очень хотела ее узнать.

– Думаю, – я вздохнула, – я понимаю неспособность отпустить.

Я развернулась к низкорослой женщине и слабо, печально улыбнулась.

– Все равно или поздно понимают.

Та нахмурилась. Взгляд из колкого стал обескураженным, и женщина испытующе сощурилась. Приоткрыла рот на краткий миг, потом заговорила.

– Вы, э-э… – Она поскребла в затылке. – Со мной флиртуете?

Я ответила тем же прищуром.

– Чо, нажралась?

Ее глаза вдруг распахнулись. Кинжальная острота мигом исчезла, и на смену ей пришли дрожащие губы, трясущаяся голова и машущие в неуклюжем предложении мировой руки.

– О! О нет. Мои извинения, мадам. Я лишь подумала… просто… – Женщина вздохнула, опустила глаза и робко на меня взглянула. – Я впервые нахожусь в городе так долго. Я как бы… не общаюсь с людьми… – Она кашлянула. – Особо.

Я вскинула бровь.

– Полагаю, заняты на фронте?

На губах женщины расцвела усмешка.

– Что меня выдало? Мундир? Клинок?

– Они, – ответила я, – и пафосная речь о воинах и оружии.

– О. Точно. В любом случае, вы правы, мадам. – Она взяла мою ладонь и, согнувшись в поклоне, прижалась лбом к моим пальцам. – Веллайн ки-Янаторил, почетный клинок Императрицы, к вашим услугам, миледи.

Я не сдержала усмешки. Такую благопристойность можно увидеть только в опере. Черт, да этот жест в Катаме не использовали сотню лет. Буду откровенной, он заставил меня почувствовать себя не таким уж лазутчиком и даже…

Не знаю. Особенной?

– Вы оказываете мне честь, мадам, – ответила я, когда она отпустила мою руку. И глянула в сторону портьер, за которыми был в самом разгаре прием. – Хотя полагаю, что армия предпочла бы видеть вас там, оказывающей честь более важным людям.

Веллайн низко, недовольно заворчала.

– Будь моя воля, я вернулась бы на фронт вместо того, чтобы тратить время и хлестать переоцененное вино с переоцененными людьми.

Мой взгляд скользнул к ее мечу… и глаза чуть не вылезли из орбит. Я узнала клинок, темно-фиолетовый оттенок, покрывающий металл. Имперское оружие, которое с почестями дарует сама Императрица.

И она никогда не вручает такие тем, кто не пролил ради нее океан крови.

– Однако, как жаждут напоминать мне досточтимые генералы, – продолжила Веллайн, – деньги – вот что держит армию на марше, а эта кудахчущая знать обожает держаться как можно ближе к войне, но не марать руки.

Веллайн обвела рукой скрытую под тканью мебель.

– И посему я тут, с менее впечатляющими трофеями Келтифана. Идеальное место, чтобы спрятаться. – Она сверкнула улыбкой. – Хотя все же рада обществу соратника.

Пришлось удержаться и не выплюнуть вино в изумлении – пусть оно и для ушлепков, но все же алкоголь. Я кашлянула, натянула свою самую самодовольную ухмылочку и захлопала ресницами, надеясь, что выходит не слишком уж стремно.

– Что вы, мадам, – произнесла я. – Я всего лишь путница из столицы, что изо всех сил стремится…

– Я вас не выдам, если вы об этом переживаете, – сказала Веллайн. – Я скорее брошу вас птицам, чем этим пижонам.

Я удержала улыбку еще мгновение, пока не перенапряглась. Вздохнула в бокал, делая очередной глоток.

– Как вы заметили?

Веллайн указала на свою щеку, ровно там, где у меня был шрам.

– Морщинки в уголках вашего ранения, когда улыбаетесь. Вряд ли кто-то еще заметил.

«Кто-то еще, – подумала я, снова глянув на ее меч, – кто не оставлял таких ран».

– Болит?

Я моргнула.

– Что?

– Все еще болит?

Ее взгляд опять стал пронзительным, хоть и уже не столь острым.

Разумнее было солгать, сказать нет. А потом продолжить врать, под каким-нибудь предлогом отправить ее отсюда, чтобы завершить начатое дело. Но я этого не сделала. Я встретила ее взгляд. И произнесла: