– Ну, наутро будешь вся болеть, но лучше уж так, чем иной выход. – Она взяла меня под руку, чтобы я встала и дошла до ванны – мраморной, полной горячей воды, способной вместить шестерых. – Спустя день сможешь двигаться.

– К тому времени полегчает? – поинтересовалась я, пока мадам помогала мне залезть.

– Я этого не говорила. Я сказала, спустя день ты сможешь двигаться. Тогда начнется следующий этап плана.

План.

Раны причиняли мучительную боль, даже после векаина и трудов мадам Кулак. Но резануло не это.

Когда мы вернулись, я не успела разнести Джеро за то, что он не рассказал мне про чертежи или что он их украл, не говоря уже о том, чтобы ему врезать. Он сбежал, как только мы явились сообщить Двум-Одиноким-Старикам последние сведения, сдав меня на поруки добрейшей мадам. Плести интриги. Замышлять.

Не пойми меня неправильно, если б мне не нравились опасные, безумные планы, я не ввязывалась бы в них со столь ревностной частотой. И я понимала необходимость секретности, когда дело доходит до планов настолько опасных и безумных. Не то чтобы я не верила, что Джеро и Два-Одиноких-Старика знают, что делают, но…

Когда тебя исключают из планирования, ты никогда не узнаешь, когда они начнут строить планы насчет тебя.

Я закряхтела, опускаясь в воду.

– Как так вышло, что угрюмая куртизанка, а ныне трактирщица знает о плане больше, чем та, кто вообще-то должна его воплощать?

– Видимо, люди просто находят меня более дружелюбной, тупая ты сука. А теперь сиди тут и отмокай. Это поможет исцелению.

Я откинулась спиной на край ванны, закрыла глаза и попыталась сделать, как сказано. Что стало значительно сложнее, когда мадам Кулак опрокинула мне на голову ведро обжигающе горячей воды.

Отплевавшись, я смахнула с глаз мокрые волосы и уставилась на мадам.

– Тоже поможет исцелению?

– Нет. Но поможет с запахом. – Мадам отбросила ведро в сторону и вышла. – Попытайся хорошенько оттереться, дорогая. Не могу допустить, чтобы в моей таверне смердело мертвыми революционерами и сточными канавами.

Я очень хотела выскочить из ванны и погнаться за мадам, но все-таки сдержалась. Я не собиралась терпеть молву, что Сэл Какофония оставляет оскорбления без ответа. Но если будут говорить, что Сэл Какофония не возражает против оскорблений, если может остаться лежать в приятной водичке?

Бывает репутация и похуже.

Я расслабилась, позволила воде вытеснить все. С каждым горячим вздохом ломота постепенно отступала. Рана, царапины и ссадины, скованность суставов, за которую стоит поблагодарить дорогу в эту темную дыру, что притворялась городом – все боли как будто растворялись в воде.

Кроме одной.

Пальцы сами собой скользнули к груди, нашли шрам. Мой шрам. Тот, что спускался от ключицы до живота, метил мое тело, словно тавро.

Я получила его многие годы назад. Одну жизнь назад, одно имя назад, одного любовника назад – все пресекло лезвие клинка. Где-то среди холода и темноты из меня кое-что вырвали. То, в чем я нуждалась, что я любила, что дарило мне небо, выбралось из моей груди и улетело во мрак.

Тогда я была кем-то другим. Верным солдатом Империума. Величайшим магом, которого им доводилось видеть. Истребительницей врагов, разрушительницей городов – и от той жизни у меня остался лишь шрам.

Он по-прежнему болел.

Как в первую ночь, когда я показала его ей. Когда она держала меня за руку и открыла мне имя, которое не открывала никому, и я поняла, что хочу, чтобы она меня увидела. Всю меня. Мы завалились в грязную комнатенку в убогом трактире, пьяные от вина, смеющиеся над плохими шутками, которые понимали только мы вдвоем. Она попыталась уложить меня на себя. Я не стала. Я смотрела на нее, она смотрела на меня, и я разделась. И показала ей шрам.

Она уставилась на него, на эту уродливую дрянь, что стала могилой моей былой жизни, и я хотела, чтобы она закричала, или рассмеялась, или просто почувствовала отвращение и ушла. Так мы обе избавили бы себя от стольких страданий. Но она ничего такого не сделала. Она села. Обхватила мои бедра руками. Притянула меня к себе так, прижалась губами к моей груди.

И поцеловала шрам.

И я не попросила ее прекратить, как бы ни было больно.

И я прошептала ее имя, как прошлой ночью, и как сейчас.

– Лиетт.

Когда-то я думала, что этого хватит. Просто ее губы. Просто ее имя. Я думала, все, что она могла мне дать – все ее ласковые слова, нежные прикосновения – уймут эту боль. Думала, что если я отгорожусь от этой боли, то смогу быть счастливой вместе с Лиетт, а она со мной, и неважно, как сильно ныл шрам по холодным утрам, когда я просыпалась рядом с ней.

Когда-то я правда думала, что смогу.

Но, как я и говорила, боль боли рознь. Та, что я ощутила, когда впервые оставила постель Лиетт, и близко не была так мучительна, как та, с которой я смотрела на список имен, подаривших мне этот шрам, и думала, что никогда не отмерю им столько же. За все эти годы, пока я приходила, уходила и с каждым разом все меньше пыталась унять мучения, я в конце концов осознала, что смогу отмерить боль только ей.

Я могла жить со многим. Неплохо поднатаскалась, честно говоря. Я оставляла за спиной города, которые сама же подожгла, и не оборачивалась. Я пронзала клинком людей, которые умоляли этого не делать, и продолжала спать крепким сном.

Но ранить ее…

Я закрыла глаза и с этим закрылась от того, что увидела в убежище Кропотливого.

Может, я действительно увидела там ее работу, ее сигилы. И может, если бы они попали мне в руки, я смогла бы по ним выследить, куда она пропала после того, как я последний раз ее видела. Может, я сумела бы ее найти и поклясться, что в этот раз все будет иначе, что боли больше нет.

Но список никуда не исчезнет. Как и шрам.

Так что я останусь тут. Помогу Двум-Одиноким-Старикам. А он поможет мне. И если, поступив так, я избавлю ее от боли…

Ну, если уж на то пошло, у меня бывали сделки и похуже.

Позади меня скрипнула дверь, по влажным плиткам прошлепали босые ноги. Я нахмурилась, прорычала в клубы пара:

– Если вернулась снова меня пытать, то, надеюсь, готова к драке.

Шаги замерли. Она кашлянула.

– Ну, если хочешь.

Я развернулась, услышав не тот голос, который ожидала. В дверях стояла Агне Молот, облаченная в изящный халат из фиолетового шелка, который благородно пытался скрыть ее внушительную мускулатуру.

– Но, кажется, что я тебя сделаю, – усмехнулась Агне.

– Прости, – я отвернулась обратно. – Я думала, что ты… кое-кто другой.

– Кое-кто занятный, надеюсь. – Довольно грациозно для таких внушительных габаритов Агне прошла к другой стороне бассейна и указала на воду. – Позволишь?

– А. Конечно. – Я потянулась к лежащей неподалеку стопке одежды. – Дай только оденусь и оставлю тебя.

– Не говори ерунды, дорогая. Мы только что вместе убили человека и сожгли его дом, – Агне рассмеялась, развязывая пояс и сбрасывая халат с плеч. – Будет малость глупо так друг друга стесняться, нет?

При виде нее, с шелком у ног, я как-то даже не смогла моргнуть. Как понимаю, мое мнение разделяли все, кому случилось увидеть все шесть с половиной футов Агне в обнаженном виде. Уверена, что любой бы оценил идеально очерченную фигуру, рельефные мышцы, блестящую, светлую кожу, словно Агне выточена из мрамора.

Но мой взгляд привлекло то, насколько чистой она была. Ни шрама, ни изъяна, каждый дюйм тела идеально гладок, идеально подтянут. Необычно для скитальца – большинство из нас щеголяли шрамами, сутулыми спинами, хмурыми лицами, напоминаниями о дорогах, по которым мы бродили, вытравленных на коже. А вот Агне выглядела так, словно никогда и не оставляла дом при имперском дворе, словно она была безупречной девой с непринужденным величием и нежным смехом. Что бы в ней ни замечали другие, я видела лишь эту безукоризненную осанку.

Ну, и бедра.

Они, черт возьми, выглядели такими мощными, что смяли бы мне голову, случись ей оказаться между ними.