– Нет, – зашипел Какофония. – Не сейчас.

– Что значит «не сейчас»? – выплюнула я в ответ. – Недостаточно шикарно для тебя?

– Он меня увидит, – прошелестел револьвер. – А если увидит он, то увидят и все.

Обычно я не возмущаюсь на эти его загадочные шепотки – в конце концов, много ли развлечений у револьвера? Но сейчас было чертовски не вовремя.

– О чем ты, мать твою, говоришь? – зарычала я. – Как ты…

– Ты.

Голос. Ощущение. Мысль. Я не знала, как описать. Слово эхом отдалось в моей голове, но это был не мой голос. Чем дольше билось эхо, тем больше оно ощущалось… живым. Оно стало холодным противным ядом, мощным убийцей, который пробежал по венам, заморозил кровь так быстро и крепко, что пришлось бороться, чтоб устоять на ногах.

– Я знал, что ты придешь.

Я искала источник голоса. Но пока оглядывалась, звуки резни стихали, становясь мягкими и далекими, даже когда пошел дождь из огня и тел. В моей голове больше не хватало места ни для них, ни для ужаса, ни для выживания, ни для чего, кроме этого голоса.

– Ради чего? Чего ты жаждешь?

Мечущийся взгляд остановился, неумолимо притянутый к середине палубы. К одинокой, согнутой фигуре Калвена Приверженного. Стоящего там. Глядящего прямо на меня.

– Что ты ищешь?

Черными, как смоль, глазами.

– А! Вот оно.

Его голос, хриплый и сухой, проникал все глубже мне в голову. Слова походили на заостренные когти – я ощущала, как они раздвигают складки моего сознания. Крик вырвался из горла, я почувствовала, как он ощупывает, царапает, рыщет, обнажая мои мысли, съеживавшиеся под сочащемся ненавистью взглядом.

– Человек? Нет, женщина, – продолжал он бормотать у меня в голове, вышелушивая, любопытствуя. – Что она для тебя значит? Что она тебе дает? Скажи мне. Скажи, кто она? Скажи, что она дает тебе. Покажи мне. Отдай мне.

Они пришли. Я не хотела, но они пришли.

– Отдай мне все.

Образы. Запахи. Воспоминания. Сны. Его голос вскрыл в моей голове рану, и они хлынули, словно кровь. Я не могла отличить одно от другого, какие события я прожила, на какие надеялась, а где я просто жалела, что так не случилось.

Но они были о ней.

Улыбка, которую она впервые мне показала. Смех, хрипловатый и фыркающий, когда я рассказала ей грубую шутку, думая, что она ее возненавидит. Запах масла, машин и алхимии, которые я вдыхала каждую ночь, прежде, чем она засыпала. Глаза, большие и ясные, говорящие много больше, чем голос.

Волосы. Прикосновения. Идеи. Каждая ее частичка. Засевшие так же глубоко, как мои шрамы.

– Лиетт.

Ее имя. Такое тяжелое на языке, что повергло меня на колени. Я рухнула. И не услышала звука, с каким тело ударилось о доски. Не увидела шлейфов огня из пушек. Зрение заволокло темнотой. Холод гуще, чем мог принести ветер, вполз в мое тело, выпил из меня свет, пока не осталась лишь пустая оболочка.

– Прости, – охнула я, и, казалось, из меня вытек даже голос. – Прости… я так сильно хотела… ради нас…

– А, сожаление, – снова его голос, резкий и кровавый. – Какая ужасающая посредственность. Я разочарован. Это все, чему ты научился за все это время, родич?

Лицо Приверженного вдали расплылось в жесткой улыбке.

– Ты всегда был самым честолюбивым. Я думал о гораздо большем.

Медленно он начал вытягивать шею все дальше и дальше.

– Но скажи мне…

Медленно его голова подплыла к куче обломков.

– Женщина, о которой ты мечтаешь…

Медленно остановилась.

– Как думаешь, что она мне предложит?

Я проследила взглядом. И мы оба увидели одно и то же.

Там, между разорванной пушкой и тлеющим телом осадника, съежилась Лиетт. Ее взгляд метался по хаосу, возвращаясь к рубке корабля на другой стороне палубы, в поисках выхода.

В ловушке.

– Нет, – шепнула я.

– Я чувствую твое оживление, родич, – задумчиво произнес Приверженный. – Что есть у нее, чего ты так жаждешь? Скажи мне.

Солдаты, исполняющие приказы по всей палубе, вдруг замерли.

– Разорвите ее, найдите. Растерзайте до последнего кусочка.

Оцепенелыми, дергаными движениями солдаты медленно развернулись, направили взгляды на Лиетт. Она видела напряженность в их телах, жажду убийства в глазах, блеск их оружия.

– Принесите мне.

Они бросились в атаку.

Лиетт закричала.

А я…

Я начала убивать.

Я не чувствовала ног под собой, когда они меня подняли. Я не знала, на что надеялась, когда метнулась наперерез сотне солдат, несущихся на нее.

Мне было глубоко насрать.

В руке меч. Ноги двигаются. Легкие наполнял ледяной воздух. Это я знала. Остальное неважно.

Ничего не важно, кроме того, что мне надо до нее добраться.

На пути возникла фигура. Солдат обернулся, увидел, что я бегу прямо на него. Испустил вопль, вскинул штык-ружье. Мой меч миновал его защиту и вонзился в горло. Его жизнь оросила мое лицо, когда я выдернула клинок обратно. Тело упало на палубу, а я продолжила бежать.

Меня увидели соратники убитого. Сверкнуло еще больше стали. Штык-ружья, мечи, щиты развернулись, стремясь меня остановить. Кто-то промахнулся. Кто-то нет. Меня ткнули. Меня порезали. Я истекала кровью. И я это понимала.

Но мне было все равно.

Я не могла перестать убивать. Не хотела. Пока мой клинок пробивал глотки, груди, отрубал руки, перерезал сухожилия. Они падали, один за другим, иногда в своей крови, иногда в моей, и всякий раз я нападала все злее. Солдат становилось все больше, по двое на каждого павшего, но мне было все равно. Я хотела еще. Хотела, чтобы они услышали звон моей стали, увидели меня.

Хотела, чтобы все они знали: явилась Сэл Какофония, и смерти не минует никто.

Щит врезался мне в подбородок. Я пошатнулась. Лезвие ужалило в руку. Я замахнулась, промазала. Зарычала, но они продолжали наступать. Сотни? Тысячи? Я не считала. Мне было все равно. Им тоже.

Но я не могла позволить им остановить меня.

Моя рука потянулась к черной рукояти на боку. Он не хотел выходить. Он сопротивлялся. Я не дала ему прятаться.

Мы заключили сделку, он и я.

Мучительная боль взметнулась вверх по руке, я вырвала Какофонию из кобуры. Перетерплю. На хер мне эта рука. И кровь туда же. Мне не нужно в конце всего этого остаться в живых. Достаточно только ее.

Я щелчком открыла барабан, вставила в него три патрона. Повернулась к толпе солдат. Нажала на спуск.

Геенна взревела. Бушующий вихрь хохочущего пламени пронесся по палубе, поглощая крики своим гулом, обвиваясь вокруг людей. Обугленные, красные, покрытые волдырями, поджаренные, солдаты падали.

Я прицелилась в другую гущу врагов. И выстрелила снова.

Изморозь зашипела, расплескалась. Бледный цветок инея раскрылся в единое мгновение, копья зазубренного льда пробивали тела, рвали жилы, вонзались в поясницы, раскурочивали грудные клетки и позвоночники. Насаженные на колья, корчащиеся, солдаты падали и кричали.

Я развернулась. Увидела новых. Нажала спуск.

Руина запела, отправляя их в полет. Самых удачливых разбросало, как пепел на ветру, они с визгом исчезли в серой пустоте или разбились о склоны гор. Неудачников размозжило на месте, о пушки и обломки. Истекающие кровью, изломанные, они тоже падали и вопили.

Все больше и больше. Тело за телом. Жизнь за жизнью.

И мне было все равно.

Я не видела их лиц, не слышала голосов, не различала, мужчины это или женщины, есть у них семьи или нет, верят они в свое дело или нет. Не знала, плевать хотела, не думала ни о них, ни о своих ранах, ни о корабле, ни о том, как мы сюда попали, ни о чем.

Ни о чем, кроме нее. И как ей уйти отсюда. От огня. От крови.

От меня.

Даже если мне придется сжечь эту землю дотла.

Может, я уже убила их всех. А может, сама была уже мертва и не заметила этого. Я не понимала. Не могла сказать. До тех пор, пока нажав на спуск, не услышала сухой щелчок. Пока меч не пронзил пустой воздух. Пока не осталось никого, с кем сражаться.