– Конечно, нет, это же очевидно, – с жаром закивал Урда. – Но… я имею в виду, ты сделала это с виду так легко. Мы… я и моя сестра, находились на другом краю Шрама, и то, до нас слухи дошли. Мы шесть дней ехали до развалин. Зато я получил оставленный сигил.

Он вытянул руки.

– Просто то, что ты, Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе, здесь, что ты хотя бы взглянула на мою работу – это честь за пределами… за пределами…

– Да блядь же, Урда, – вздохнула Ирия, – сейчас вот вообще не время выпрыгивать из штанов.

– Ты помрешь, если придержишь язык хоть раз?

– Да сдохну с удовольствием, лишь бы это не слушать!

Урда обернулся к ней с резким взглядом и словом. Ирия вернула усмешку и несколько слов. И произошла самая крошечная драка в мире: Ирия стукнула его онемевшей конечностью, а Урда в ответ вяло ее шлепнул. Типичные близнецы, заключила я. Или просто родственники. Или парочка дурных ушлепков, не знаю.

Мой взгляд устремился на Лиетт.

Вернее, туда, где она только что была.

В ее отсутствие, я проследила за сигилами – как сделала и Лиетт, я уверена. От извивающихся узоров болели глаза, каждый знак слабо светился, толкуя на языке, на котором могла говорить лишь горстка людей. Они рисовали путь сквозь извилистые трубы и механизмы, которые держали аэробль в воздухе, уводили все глубже в его нутро. Темнота трюма озарилась мягким, нежным сиянием, пульсирующим, словно биение сердца.

Тут я ее и нашла.

И Реликвию.

Установленная на пьедестале, прикрепленная к аппаратам, назначения которых я не знала, не говоря уже о названии, как сердце зверя, которого я никогда не хотела бы встретить. Предмет из камня, света и загадочной геометрии висел, питая сиянием аппараты. Двигатель-Реликвия, крохотная версия того, что мы искали, накачивал аэробль своей мощью. Этот камень, размером едва ли с перекормленную кошку, нес на себе всю эту чудовищную махину.

Ты ж подумай, прикинула я, какой мощью тогда обладает Реликвия, за которой мы охотились.

Лиетт осматривала пьедестал. Урда тоже тут побывал – его письмена так плотно окутывали механизм Реликвии, что под ними не разглядеть металл. Но Лиетт видела больше. Как всегда.

Выражение лица Лиетт – глаза устремлены вперед, почти не моргают за огромными очками, лоб расслаблен, хотя должен хмуриться, не приведи небеса упустит какую-то деталь, если глаз дрогнет – я совсем не хотела видеть. На моей памяти оно застывало у нее всего трижды, не считая этого: первый раз, когда я ее оставила, первый раз, когда я вернулась и когда она впервые поняла, что это все не случайности.

Когда этот взгляд был устремлен на меня – смерти подобно. А сейчас, когда она рассматривала строки сигилов, меня обуял откровенный ужас.

Таким выражение ее лица становилось, когда она осознавала, что дела намного хуже, чем она себе представляла.

– Проблема? – спросила я, проталкиваясь мимо ссорящихся близнецов и подходя к Лиетт.

– Нет, не проблема, – коротко ответила она.

Я поджала губы. И принялась ждать.

– Никаких проблем, кроме безупречно просчитанной миссии первостепенной важности и секретности, которая была так тщательно и глубоко скомпрометирована, что ее умудрились обнаружить и шайка разношерстных воров, и имперская армия.

Вот и оно.

Лиетт задумчиво закусила губу, оглядывая машинное отделение, изучая сигилы, начертанные на его бесчисленных деталях.

– Как, черт возьми, ему удалось так много написать?

– У него талант воспроизводить письмо, – ответила я. – Но беспокоиться не о чем.

Корпус внезапно содрогнулся. Сверху донесся звук далекого взрыва, многоголосие криков. Лиетт бросила на меня взгляд.

– Я не сказала, что беспокоиться не о чем вообще, – сдала я назад. – А что ни о чем таком беспокоиться не надо. Это сигилы, чтобы всего лишь остановить аэробль, пока мы убегаем. На всякий случай.

– На всякий случай, – повторила она. – Точно?

– Да.

– Эти сигилы, по-твоему, выглядят написанными «на всякий случай»?

– Я… не… знаю?

– Разумеется, ты ни хера не знаешь! – злобно бросила Лиетт. – Потому что, независимо от темы, независимо от того, сколько ты не знаешь, ты всегда решаешь проблемы тем, что вваливаешься и палишь из своего сраного револьвера, а что происходит и что разрушается, если ты получишь желаемое – да не насрать ли. Я права?

Я вздохнула так глубоко, что стало больно.

– Это стая аэроблей, забитая пушками, бомбами и мудаками-фанатиками, жаждущими использовать и то, и другое. Ввалиться к ним с револьвером – объективно правильный поступок.

– Ага, и это прекрасно сработало, правда? – съехидничала Лиетт.

– Блядь, да! – огрызнулась я. – Особенно, если б тебя тут не стояло.

– О, так это все теперь из-за меня?

– Это все? Нет. Это все из-за меня. Доставить Скрата – ебучего Скрата, Лиетт! – Революции. Вот, что из-за тебя. Будь я здесь или нет, это охеренно глупая затея, ты сама понимаешь.

– У меня есть долг. Обязательство искать знания, понимать неизведанное и…

– Птичье дерьмо! – взревела я. – Нет никакого долга и не было. А только желание делать то, что другим недоступно, просто чтобы доказать, что ТЫ это можешь. – Я мрачно на нее уставилась, бросая вызов. – Что, я ошибаюсь, Лиетт? Ты и правда сюда пришла ради лучшего мира?

– Да насрать мне на мир! – взвизгнула она в ответ. – Я пришла сюда ради… ради…

– Ради чего?

Ее губы задрожали, глаза повлажнели.

– Ради чего, Лиетт? – надавила я.

Она силилась найти объяснение, которого не существовало. По щеке скатилась слеза. Лиетт отвернулась.

Ну вот опять, приехали. Как в тот миг, когда она впервые меня прогнала. Как в последний раз, когда я ушла.

Опера заставляет нас верить, что любовь живет и умирает в драматичных моментах, что два человека понимают, кто они на самом деле, в бесконечных признаниях любви, в великих жестах и благородных жертвах. Но все это ложь.

Любовь умирает так же, как и все остальное.

Тихо. Мягко. И никто не пытается ее спасти.

Да, я должна была что-нибудь сделать. Просто я никогда не знала, что. Потянуться к ней? Извиниться? Казалось, что все мои слова, когда-либо ей сказанные, остались пустыми, бессмысленными. Может, я могла придумать что-то получше.

Но, блядь, как же больно. Как же мне было больно.

– Как бы там ни было, – пробормотала я, отворачиваясь, – на сей раз дело не в убийстве. У нас был план. Два-Одиноких-Старика и остальные, мы…

Я остановилась. Напряглась. Я почувствовала ее прикосновение на плече. Легкое касание, мозолистые пальчики, крошечное пятнышко тепла, в том месте, где она дотрагивалась. Она вернулась. Дотянулась. Она…

– Что ты сказала?

Лиетт развернула меня к себе, вцепилась в оба плеча и уставилась с той ужасающей пристальностью, какую обычно оставляют для крупных поджогов и мелких боевых действий.

– Что? – озадачилась я. – Про убийство? Неужели так трудно поверить, что…

– Как же я раньше не заметила, – перебила Лиетт. – Два-Одиноких-Старика. Ты работаешь с Двумя-Одинокими-Стариками? Это его план?

– Ну, я помогала, но…

Она уже не слушала.

Она снова повернулась к сигилам, поправила очки и подняла свой крошечный факел.

– Теперь все сходится, – горячо забормотала Лиетт. – Изучение Реликвий – его специальность. Конечно, я подумала, что это линия Киллусиана. Он хотел, чтобы она выглядела как линия Киллусиана… но с его каллиграфией и этими сигилами…

Лиетт прищурилась, губы беззвучно шевелились, пока она вела диалог сама с собой. Но стоило ей наклониться поближе, как ее глаза широко распахнулись. Она отпрянула от сигилов, зажимая рот рукой. У меня застыла в жилах кровь.

Самый страшный в мире звук – тишина, когда кто-то, знающий все ответы, потеряет дар речи.

– Это не сигилы обнуления, – прошептала Лиетт, поворачиваясь ко мне. – Они намеренно выглядят похоже, но это не они. Это командные сигилы.

– Командные… сигилы?