– О, пресвятой научный процесс, как охеренно я гениальна.

Ага.

Вот.

Все ярость и страх Лиетт относительно меня рассеялись в мгновение ока вместе с тем вниманием, которое она была вообще готова мне уделить. Бросив пост у двери и ринувшись к банке, Лиетт прижалась носом к стеклу, словно дите, которое восхищенно разглядывало особенно маслянистого, глубоко нездорового и определенно лоснящегося щеночка в окне.

Я могла выбить дверь – черт, да я могла хоть бы вынести ее выстрелом, Лиетт бы ничего не заметила. Но…

Ну, в общем, не то чтобы я собиралась оставлять ее наедине с этой дрянью.

– Невероятно, – охнула Лиетт. – Он обладает не только способностью изменять свой внешний вид в зависимости от смотрящего, но также умеет изменять свой вид по собственному желанию, что свидетельствует о высшей степени приспособляемости, которая не наблюдается ни у одного хищника. У него есть глаз! Или по крайней мере… глаз вижу я. Ты видишь глаз? Я – да.

– Ага, вижу глаз, – буркнула я, приближаясь с куда большей осторожностью, как и следует поступать с любыми летающими какахами в принципе. – И слышала голос. – Я с трудом сглотнула, глянула на Лиетт. – А… ты?

– Она не слышала.

Голос – если можно его так назвать – не был приятен слуху. Возможно, потому что я не то чтобы его «слышала». Не так, как это обычно происходит. Я не могла…

Знаешь такие моменты, когда в груди все сжимается, дышать выходит через раз, и ты не знаешь, почему? Когда тело что-то осознает, а мозг обязательно сообразит, но в последнюю очередь? Когда каждая твоя клеточка знает – сейчас что-то покатится ко всем чертям, но сам ты еще не осознал, насколько все плохо?

Типа того, только исходит от куска говна.

– Мое присутствие созвучно исключительно тебе.

Каждое слово – удар сердца, каждый вдох – ток крови по венам.

– И хотя расширить мое присутствие на другого – пустяк, лишь ты сумела привлечь мое внимание, в то время как все богатства всех миров на этом поприще не преуспели. Дарую сию почесть тебе и только тебе.

Я уставилась на эту штуковину – существо? Сущность? Организм?

Прочистила горло.

Потерла затылок.

– Эмн, ну допустим. Но могла бы она тоже тебя слышать? Так дело пойдет куда проще.

Пауза. Протяжный, полный раздражения вздох.

– Ладно.

Лиетт изумленно распахнула глаза.

– Я услышала. – Она повернулась ко мне, затаив дыхание. – Услышала! Ты понимаешь, что это означает?

Я не понимала. Но Лиетт задает этот вопрос лишь тогда, когда сама не знает ответ.

Ее энтузиазм вполне мог бы быть заразным, но знать мне было неоткуда. Ощущала ли она этот голос так же – непонятно, однако мои уши, мою кровь, все мое тело затопило его весельем.

И ощущение это мне не понравилось.

– Мельчайший жест, а столько эмоций. – Глаз медленно провернулся в глазнице, изучая нас, изучая меня. – В самом ли деле все так просто? Что же еще таится внутри ваших хрупких коконов? Какие ужасы? Какие наслаждения? Какие красоты вы до сих пор вспоминаете?

Уже знакомое мне чувство – сочащаяся по капле тревога, которую мне внушал этот голос. Однако я никак не могла понять, откуда оно мне известно. Я как будто вглядывалась в темное пятно, когда слишком пристально всмотреться – означало в нем и утонуть.

Моя обычная реакция пред ликом неизвестного и непреодолимого – сыпать руганью и угрозами. На этот раз не прокатит.

Но тут херова засада – ничего лучше на ум-то не приходило.

– Если не хочешь увидеть, что таится за бортом этого корабля, – прорычала я, – то лучше давай говори, что ты, блядь, такое.

– Сэл! – одернула меня Лиетт. – Мы очевидно имеем дело с элементом сознания, следовательно, спрашивать надо «кто ты, блядь, такой». – Она сощурилась. – Или… вы «кто»? Вы обладаете возрастом? Полом? Или…

– Не имеет значения, – ответила штуковина. – Однажды – наверное. Однако я уже и не помню. – Глаз с жутковатой ленцой обвел комнату. – Как не припоминаю и эту землю. И вашу породу.

– Вы… древний? – прошептала Лиетт. – Прародитель?

Глаз прищурился в негодовании… или веселье? Гнев? Не знаю, как выяснилось, по опухолям довольно сложно считать, что они там выражают.

– Я был здесь некогда. Я странствовал по этой земле. И я ее покинул. – Комок задумчиво помолчал, воззрившись на нас. – Вы бы назвали меня особой. Или близким к тому, чтобы не заметить разницы.

– У вас есть имя?

– Не имеет значения.

– Пожалуй, и правда, – Лиетт поскребла подбородок. – Но с целью ведения записей лучше бы как-то вас обозначить.

Я открыла было рот с предложением. Лиетт вскинула руку.

– Только не какаха.

– Да правда, что ли, какое тут значение. Оно нам мозги трахает, – буркнула я. – Никто хоть сколько-то ценный таким загадочным дерьмом из-под птицы сыпать не будет.

– Если утешит, некогда я был известен как Старейший.

– Старейший, – Лиетт покатала имя на языке, пробуя – довольно обычное, а вот как он произнес, малость напрягало. – Как давно ты был здесь, Старейший?

– Немереные годы, бессчетные промежутки.

– Видишь? – поинтересовалась я. – О чем я и…

– Шестьсот тысяч лет десять месяцев две недели четыре дня десять часов сорок восемь минут и пятьдесят шесть секунд назад, – вдруг выдал Старейший. – Если вы в действительности желаете знать.

– Шестьсот… – прошептала Лиетт, и ее глаза распахнулись так широко, что рту места не осталось. – Что означает… Погодите.

Она мигом бросилась к горе книг и принялась там рыться, не обращая на меня внимания. Хотела б я сказать то же самое и об этой… штуковине. Та продолжала пялиться на меня сквозь стекло. Пусть я пока не очень-то представляла, как она разговаривает, но давать ей повод трепать, что Сэл Какофония проиграла в гляделки летающей какахе, я не собиралась.

– И ты все это знаешь, м? – поинтересовалась я. – Вот так просто?

– Это, и более, и все. Я ведаю все сухожилия, все кости, все нервы человеческого тела. Я ведаю глубочайших, спящих меж звезд. Я могу проследить за каплей крови от тела до земли, сквозь года и в волокна листвы дерева, которое она питала. Мои познания беспредельны. И утомительны.

Я хмуро свела брови, глянула через плечо.

– Ага, слышишь? Эта штуковина кишмя…

Лиетт не смотрела в мою сторону. Она перебирала книги, перелистывала их, откладывала в сторону. Меня даже не услышала.

– Она причиняет тебе боль.

А он – да.

Когда я повернулась обратно, глаз Старейшего раскрылся шире. Вертикальная щелка зрачка превратилась в черную сферу, разрастающуюся с каждым моим вздохом.

– Один лишь взгляд на нее причиняет тебе боль. Что ты видишь? Что ты помнишь?

Шире. Больше. Пока глаз не стал темным провалом непроницаемого мрака.

– Расскажи. Все расскажи.

Я не знала, каким словом описать чувство, которое испытывала, глядя в ту черноту. Страх и ползучий холод, пришедшие с голосом, вдруг стали незначительными в сравнении с тем, что я увидела в его взгляде. Слишком… затягивающая, слишком внимательная бездна следила за мной, куда бы я ни поворачивалась. Я ничего не знала о нем, когда впервые его увидела, а теперь и вовсе казалось, что я знаю и того меньше.

Так что понимаю, если ты вдруг думаешь, что врезать по нему – плохая идея.

Но епт, других мыслей у меня не было, только об этом бешеном взгляде и о том, как сильно мне нужно убраться от него подальше.

Лиетт продолжала рыться в книгах. Она не заметила, ни как я скользнула ладонью к Какофонии, ни как обхватила рукоять пальцами. Чем бы эта дрянь ни была, я делала ставку, что магический револьвер имеет больше шансов его грохнуть, чем клинок.

Но когда я попыталась его достать, он уперся.

Чего раньше никогда не происходило.

Я потянула его за рукоять, но револьвер упрямо остался в кобуре. Я сощурилась, ожидая ехидную ремарку, обжигающую кару, какой другой знак, что я его оскорбила. Такое бы как раз не удивило. Однако Какофония оставался безмолвным, холодным, бесполезным куском латуни.