Я подошёл к бочке. Наклонился. Вода на вид была прозрачной, может быть, чуть мутноватой по сравнению с тем, что текло из верхних колодцев, но рыжеватого оттенка я не увидел. Втянул воздух носом: запах сырой земли, слабая нотка железа. Привкус, знакомый по деревенскому колодцу в Пепельном Корне — следы Жилы, профильтрованные через метры породы.

— Дайте плошку.

Широкий Страж протянул глиняную миску. Я зачерпнул воду, поставил на край ворота. Достал из сумки капсулу. Надломил смоляную оболочку, извлёк Зерно. Маленький тёмный комок лёг на ладонь, маслянисто блеснув в свете кристаллов.

Вокруг уже собирались люди. Стояли полукругом, вытягивая шеи. Кто-то шепнул: «Деревенский лекарь, тот, с рынка», и шёпот пополз по толпе, как круги по воде.

Я опустил Зерно в плошку.

Три минуты. Я считал секунды, как считал всегда: по ударам пульса, семьдесят в минуту, двести десять ударов на ожидание. Зерно легло на дно, пустив первую бордовую нить, тонкую, как волос. Нормальная реакция — субстанция Реликта реагировала с водой вне зависимости от наличия мицелия. Вопрос был в том, что произойдёт дальше.

На сорок второй секунде бордовая нить начала темнеть. Из янтарно-красного переходя в грязно-коричневый, как свернувшаяся кровь. Вторая нить потянулась от Зерна к стенке плошки, потом третья. Все три коричневые, с рыжеватым отливом на просвет.

— Заражено, — сказал я. — Ранняя стадия.

Тэлан записывал. Перо двигалось по дощечке, и я заметил то, что заметил вчера в Гильдии — он фиксировал больше, чем требовалось. Не только номер колодца, время и результат, но и то, как я держал капсулу, под каким углом опускал Зерно, сколько секунд ждал до первого комментария. Протоколирование для реверс-инжиниринга процедуры. Шпионаж в режиме реального времени, открытый, бесстыдный и при этом формально безупречный, потому что Солен попросил фиксировать «все детали для отчёта Совету».

Толпа зашевелилась. Женщина с корзиной белья прижала руку к губам. Носильщик с лысым черепом вполголоса выругался. Ребёнок лет шести, стоявший ближе всех, просто смотрел на плошку с тем бесстрастным любопытством, которое свойственно детям, ещё не понимающим, что означает тёмная вода.

Высокий Страж наклонился к плошке. Посмотрел и выпрямился.

— Красную тряпку, — сказал он второму. — И верёвку. Закрываем.

…

Мы шли по городу снизу вверх, от Нижнего яруса к Среднему, и каждый колодец был отдельной сценой в спектакле, который я не выбирал, но в котором исправно играл главную роль. Процедура не менялась: плошка, капсула, Зерно, три минуты, результат. Тэлан записывал. Стражи привязывали красные тряпки или снимали их. Толпа собиралась и расходилась, и с каждым следующим колодцем людей становилось больше, потому что слухи в Каменном Узле распространялись быстрее, чем Мор по корням.

Третий колодец находился в кожевенном квартале, средний ярус. Бордовые нити, без потемнения. Чисто. Мастер-кожевник, здоровый мужик с предплечьями толщиной в мою бедренную кость, молча вытер пот со лба и предложил мне воды из этого самого колодца. Я выпил. Люди вокруг выдохнули. Кто-то даже хлопнул в ладоши — короткий, нервный звук, похожий скорее на облегчённый выдох.

Пятый колодец был на площади Ткачей. Нити потемнели на шестьдесят третьей секунде. Средняя стадия, коричневые, густые, почти чёрные. Этот колодец считался чистым. Из него пили двести с лишним человек.

Когда я произнёс «заражено», тишина длилась четыре полных секунды. Потом заговорили все разом: громко, перебивая друг друга, с той нарастающей интонацией, которая превращает тревогу в панику. Высокий Страж поднял руку, и голоса стихли, потому что жест культиватора второго Круга содержал в себе молчаливую угрозу физического воздействия, которую здесь понимали лучше любых слов.

— Бочка опечатана. Ведра убрать. Кто набрал воду сегодня — не пить, не готовить. Альтернативный источник в колодце на третьем стволе, верхнего яруса.

Толпа зароптала, но стала расходиться.

Седьмой колодец — чисто.

Восьмой. Чисто.

Девятый колодец у кожевенной мастерской среднего яруса, тот, из которого брали воду для обработки шкур. Нити потемнели за сорок секунд. Ранняя стадия, рыжевато-коричневые. Кожевники не пили из него, использовали только для вымачивания, но «Витальная Настройка» подсказывала: мицелий, попавший на сырую шкуру, мог пережить обработку и оказаться на прилавке в виде ремня, сумки, пояса. Теоретически. Я не стал говорить этого вслух, потому что слово «теоретически» в устах деревенского самоучки не стоило паники, которую оно могло вызвать.

Десятый — чисто.

Одиннадцатый — чисто.

Двенадцатый и последний колодец рыночной площади, третий ствол, средний ярус. Самый людный, самый важный, самый близкий к тому месту, где Вейла торговала нашими Каплями. Тэлан подошёл к нему первым и набрал воду в плошку, прежде чем я успел сделать это сам. Формально — помощь, а фактически — проверка, изменю ли я процедуру, если плошку наполнит кто-то другой.

Я не изменил.

Зерно легло на дно. Бордовые нити расползлись — тонкие, яркие, чистые. Три минуты прошли без потемнения. Рыночная площадь была безопасна.

Тэлан поставил последнюю точку на дощечке и посмотрел на меня.

— Итого: четыре из двенадцати. Два подтверждённых, два новых.

— Два новых на площади Ткачей и у кожевенной мастерской, — уточнил я. — Оба на среднем ярусе. Оба получают воду из корневого горизонта восточной стороны.

— Вы хотите сказать, что заражение распространяется по определённому направлению?

Голодный исследовательский интерес. Вопрос, который мог исходить от Тэлана-ученика, или от Тэлана-рупора Солена, задающего вопросы, которые Мастер хотел задать, но не мог, не уронив достоинство.

— Я хочу сказать, что восточные колодцы заражены, а западные нет. Пока.

— «Пока».

— Два-три недели, — сказал я, и это было правдой, хотя основывалась она не на данных полевого тестирования, а на «Витальной Настройке» и картине рваного пульса Жилы, которую я считал утром. — Если источник заражения не будет устранён, мицелий дойдёт до западных колодцев через две-три недели.

Тэлан записал. Я видел, как его перо замерло на полсекунды перед словами «две-три недели», как будто он хотел спросить, откуда я знаю, но удержался. Потом перо двинулось дальше, ровно и уверенно, и вопрос остался незаданным.

Мы стояли на рыночной площади, и вокруг нас были люди, которые продолжали жить своей обычной жизнью, потому что знание о четырёх отравленных колодцах ещё не успело до них дойти. Через час-два дойдёт. Стражи начнут обход, вывесят красные тряпки, объявят о перераспределении воды. Начнутся очереди у оставшихся колодцев, давка, крики. Кто-то будет винить администрацию, кто-то Гильдию, кто-то деревенского лекаря, который принёс плохие новости и теперь пытается на них заработать.

— Мне нужно отчитаться Мастеру, — сказал Тэлан. — Копия результатов будет передана вам через час.

Он ушёл. Стражи ушли. Далан стоял рядом, привалившись к столбу, и жевал полоску вяленого мяса с видом человека, для которого двенадцать колодцев за три часа — обычная прогулка.

Я повернулся к лестнице, ведущей вниз, к восточному кварталу.

Не знаю зачем. Нет, знаю: «Витальная Настройка» ещё работала, и ритмы нижнего яруса тянули к себе, как незаживающая рана тянет пальцы хирурга, привыкшие к шовному материалу и зажимам.

У главного колодца площади Трёх Корней красная тряпка уже висела на вороте. Верёвка, натянутая между столбиками, отгораживала подход. Люди стояли перед ней и смотрели на колодец с выражением, которое я видел в приёмных отделениях инфекционных больниц — смесь страха и обиды, как будто источник воды, на который они рассчитывали всю жизнь, предал их лично.

Я увидел её, когда спустился на три ступеньки по лестнице.

Она стояла не у колодца, а чуть в стороне, у перил, откуда вчера смотрела на карантинные шатры. Мальчик на руках, голова откинута назад, глаза закрыты. Частое, поверхностное дыхание. Петехии на шее стали крупнее: вчера я видел точки, сегодня пятна размером с ноготь.