Лев Аронович сухо засмеялся, а я заметил, что мужчина в оранжевом шарфе с перекошенным лицом встал с подлокотника дивана и ушел на кухню.

Оксана, не опуская камеру, щелкнула его в этот момент, и он, заметив, нахмурился, но без настоящего раздражения, как человек, привыкший к ее нелепым повадкам.

Грачик тем временем сыграл «Крунк» армянского композитора Комитаса, что в переводе значит «журавль», мелодию, которую, наверное, знает каждый армянин и которую невозможно слушать без того, чтобы горло не сжалось. И не узнать ее я, в чьем окружении были друзья-армяне, просто не мог.

Играл Грачик тихо, почти для себя, и комната постепенно замолчала — даже Лев Аронович, который, по моим подозрениям, мог бы спорить и на собственных похоронах.

Когда последняя нота растаяла, я, помолчав, негромко сказал:

— Грачик, вы на коде замедляете раньше, чем написано — и правильно делаете. Ростропович играл эту вещь строго по нотам, а вы даете ей дышать.

Виолончелист медленно повернулся ко мне. Его массивная монобровь взлетела в изумлении.

— Вы знаете Комитаса?

— Немного. У меня в прошлой жизни, — я осекся и поправился, — то есть в студенчестве, был сосед-армянин, виолончелист. Он ставил эту запись каждое воскресенье утром.

Объяснение было, конечно, шито белыми нитками, но Грачик не стал копать. Только кивнул, и что-то в его лице сдвинулось — как будто я перестал быть «ухажером Анечки» и стал кем-то отдельным, существенным и значимым. Лев Аронович тоже смотрел, и я заметил, как он словно ненароком подвинул стул ближе.

Мои же познания… Что ж, Белла привила мне любовь к искусству и к хорошей музыке, а когда ты чем-то увлечен, узнав что-то, запоминаешь навсегда.

Между тем мужчина с оранжевым шарфом вернулся из кухни с полным бокалом и сел рядом с Аней.

На этот раз он положил руку ей на плечо. Аня аккуратно сняла его руку, а модуль показал, что она не просто раздражена, она вся кипит, но сдерживается.

— Это Артем Верницкий, — представил его Лев Аронович, наклонившись ко мне и понизив голос до театрального шепота. — Он поэт. В молодости, лет так десять назад, публиковался в «Волге». С тех пор работает над фундаментальной вещью. Литературный эпос. Вещь эту, правда, пока никто не видел.

Грачик кашлянул в кулак. Оксана за моей спиной насмешливо фыркнула. Судя по всему, про «большую вещь» здесь слышали не раз и не два.

Артем Верницкий тем временем уже говорил так, чтобы слышали все:

— Анечка, ну что же ты, предупреждать надо, когда новых людей приводишь. Я ведь ревнивый, ты знаешь.

— Артем, мы с тобой давно расстались, — сказала Анна ровным голосом.

— Расстались — это громко сказано. — Артем отхлебнул вина и отмахнулся, мол, не преувеличивай. — Я бы назвал это… небольшой творческой паузой.

Он повернулся ко мне, и в глазах у него было написано все, что мне нужно знать, причем Система тут ни при чем. Я поставил диагноз: ревность натощак, три бокала вина и уязвленное самолюбие — с таким набором он вряд ли остановится на «творческой паузе».

— Так вы и есть тот самый фельдшер из сельской больницы? — спросил он, развалившись. — Аня рассказывала нам. Режете фурункулы при свечах или как у вас там все это происходит? Керосиновые лампы?

— Лечим все традиционно кровопусканием, — ответил я ровным тоном. — Свечи — это восемнадцатый век, мы в Морках до него пока не дотянули.

Грачик хмыкнул, Лев Аронович издал смешок, но Артем юмора не оценил.

— Нет, я серьезно. — Он подался вперед, и вино чуть выплеснулось из бокала. — Вот Анечка — дочь самого великого Александра Николаевича Филиппова, человек с образованием, статусом, положением в обществе и прекрасным вкусом. А вы, простите, кто будете? Откуда, говорите, приехали? Из каких там Морков? Или из Морок? Я даже не уверен, что это слово склоняется. Как это вообще сочетается? Вы хоть понимаете, что вы ей не ровня? Да вы всем нам не ровня!

В комнате стало тише. Оксана наконец опустила камеру и уставилась на меня, открыв рот. Аза Ахметовна, вернувшаяся из кухни с чайником, замерла в дверях и не стала ставить его на стол — просто стояла и слушала, держа чайник на весу, чуть косо, так что вода капала из носика на пол. Лев Аронович снял очки, протер, надел — верный признак, как я уже понял, что он собирался наблюдать. Грачик играл желваками и грозно хмурил монобровь.

Старик-психолог Готтман говорил, что на каждый негатив в отношениях нужно пять позитивных. А еще он описал четырех всадников Апокалипсиса — четыре привычки, после которых отношениям конец. Презрение — когда ты считаешь себя выше партнера. Критика — когда бьешь не по поступку, а по личности. Самооправдание — когда виноваты все, кроме тебя. И каменная стена — когда демонстративно отгораживаешься от остальных, мол, недостойны.

У Артема Верницкого за один вечер я насчитал полный комплект. Четыре из четырех. Покер, как говорят в иных кругах.

Во мне, признаться, поднималось глухое раздражение — не на Артема, а на ситуацию: приехал с женщиной на приятный вечер, а вынужден доказывать какому-то непризнанному гению, что имею право здесь находиться. Как экзамен по допуску в приличное общество. Вот только экзаменатор, похоже, не сдал бы собственный предмет.

Что ж, ставить на место хамов и дурачков… в этом тоже есть своя прелесть.

Я улыбнулся…

— Сочетается просто, — сказал я, не повышая голоса. — Анна — взрослый человек и сама решает, с кем проводить вечер.

Артем наверняка ждал, что я начну оправдываться — перечислять заслуги, доказывать, что ровня. Но дело в том, что оправдание в таких ситуациях всегда работает против тебя, потому что сам факт, что ты доказываешь, означает, что ты уже принял чужую систему координат. Мол, да, я тут чужой, но вот мои аргументы. Нет уж. Потому что в таком состоянии — хмель в голове, адреналин в крови, уязвленное самолюбие в сердце — человек не слышит аргументов, он слышит только тон, и если бы ответил я резко, хам мгновенно стал бы жертвой, а я из гостя превратился бы в скандалиста, испортившего вечер. Поэтому — одна спокойная фраза без ответных выпадов, и точка. Но не для Артема, а для всех остальных.

Судя по тому, что Лев Аронович еле заметно кивнул, а Аза Ахметовна не вмешалась, тон я выбрал верный. Грачик, вполуха слушая разговор, делал вид, что его это не касается, и возился с колком виолончели — та, видимо, расстроилась за вечер. И уши у него заалели.

Но Артем не успокоился, наоборот, к агрессии добавилась фрустрация: он ждал, что я вспылю, а я сдержался, и это бесило его больше любой грубости. И он полез снова.

— Вроде бы красиво сказано, — вальяжно протянул Артем, откидываясь на спинку дивана, — но доказывает только то, что вы человек недалекий. Я бы даже сказал — туповатый. — Он смачно, со вкусом отпил вина и широким жестом обвел комнату рукой. — Вам же на чистом русском языке в доступной форме объяснили, что вы не того полета птица, чтобы здесь находиться, а вы в ответ — что-то там про взрослого человека втюхиваете. Это Храм Искусства, а не приемный покой колхозной амбулатории. Здесь каждый не единожды доказал, что имеет право тут сидеть. Грачик — музыкой. Лев Аронович — сорока годами в искусстве. Люсенька и Алия — поклонением Мельпомене. Я — стихами. А вы, простите, чем?

— Тема! — резко выкрикнула Аза Ахметовна. — Не переходи грань!

— А что такого? В чем я неправ? — Он гнусно усмехнулся и презрительно ткнул в меня пальцем. — Вы хоть одно стихотворение знаете по памяти, Сергей? Сможете прочитать? Не считая «раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять»?

«А вот это уже позиционная ошибка, Артем», — подумал я. Он хотел загнать меня в угол, а вместо этого, сам того не заметив, перетащил разговор на территорию, где у меня водились такие козыри, о которых он даже не подозревал. Белла водила меня по музеям, читала мне на ночь Тарковского и Левитанского, а я запоминал. Нет, не потому, что хотел когда-нибудь блеснуть, а потому, что любил ее голос и слушал внимательно.