— Максимальное потребление кислорода как предиктор смертности — об этом еще в девяностые писали, — заметил Петров-Чхве, но без прежней насмешливости, скорее проверяя, знаю ли я историю вопроса.

— Писали, безусловно. Но никто так и не предложил простую вещь: давайте считать не от условной границы «здоров — болен», а от максимума конкретного человека. Вот его сердце было на пике в двадцать три года. Сейчас ему сорок восемь, и он потерял пятнадцать процентов от того максимума. Формально все в пределах нормы, ни один терапевт ничего не запишет. Но если знать, что потеряно именно пятнадцать, а не десять, появляется правильный вопрос: почему темп снижения быстрее ожидаемого? Может, это уже не просто возраст, а скрытый процесс.

— То есть вы, по существу, хотите мерить не расстояние до болезни, а расстояние до собственного пика? — сняв очки, спросил Петров-Чхве. Он протер их полой халата и водрузил обратно на нос.

— Именно так. И не по организму в целом, а по системам, потому что старение несинхронно. У одного и того же человека почки могут быть «на возраст», сердце на пять лет старше, а словарный запас и накопленный опыт — еще расти. Скорость обработки новой информации, рабочая память, когнитивная гибкость снижаются рано, уже после тридцати. Зато все, что связано с опытом и кристаллизованным знанием, держится до пятидесяти пяти и дольше. Получается, что один и тот же мозг одновременно молодеет в одном и стареет в другом.

Я говорил и ловил себя на странном ощущении: будто снова сижу на кафедре, только по другую сторону стола.

— Знаете, молодой человек, сейчас модная штука — эпигенетические часы, — он побарабанил пальцами по заваленному бумагами столу. — Протеомные, метаболомные, на любой вкус. По анализу крови вам скажут: ваш биологический возраст на четыре года больше паспортного. Или, наоборот, на три года меньше. Красивая, безусловно, штука, но вот в чем загвоздка: они мерят отклонение от среднего. А среднее — это среднее по больнице, простите за каламбур. Один человек в шестьдесят бегает марафоны, другой в сорок пять задыхается на втором этаже. Средний биологический возраст, по совести говоря, ничего не скажет о том, насколько конкретный организм далек от своего собственного потолка.

Он точно ухватил суть, и я даже обрадовался, потому что ожидал, что придется объяснять дольше.

— Вот именно, — кивнул я. — Поэтому следующий шаг не часы, которые считают возраст, а модели, которые оценивают, насколько каждая система далеко от своего максимума. Как быстро она от него удаляется. И, что еще важнее, когда наступит резкий перелом — та точка, после которой снижение ускоряется.

— И как вы это собираетесь отслеживать? — Петров-Чхве наклонил голову. — У вас, если не ошибаюсь, не университетская клиника.

— У меня районная больница в Марий Эл, — усмехнулся я. — Но помимо нее я сейчас запускаю реабилитационный стационар при санатории. Там будет нормальное оборудование и, главное, контролируемая среда: единый режим, дозированные нагрузки, стандартизированное питание. В обычной жизни слишком много шума — алкоголь, недосып, стресс. А шестнадцатидневный курс все это убирает и позволяет смотреть на чистую реакцию организма.

— Хм, — задумчиво потер подбородок Петров-Чхве. — Санаторий, значит. В марийской деревне.

— Санаторий — отдельно, — уточнил я. — Там будет своя база. Но об этом, наверное, в другой раз, а то ваш принтер, кажется, наконец доел мою программу.

Принтер действительно выплюнул последний лист и затих.

— Ну что ж, неплохо, очень даже неплохо, — одобрительно покачал головой Петров-Чхве, а потом без перехода спросил: — Насколько я понял, вы уже поступили в аспирантуру?

— Да, — кивнул я.

— А к кому? — Он, прищурившись, прошелся по мне рентгеновским взглядом.

— К Терновскому, — ответил я.

— Вот как. Терновский — это, кстати, ученик Епиходова, вашего тройного тезки, поэтому, возможно, это даже в какой-то мере символично. Но я очень огорчен, очень огорчен…

— Почему? — спросил я.

— Потому что Борька при всей его золотой голове шалопай и лопух. Извините за прямоту! И то, что вы с такими идеями будете у него вот это все делать, огорчительно. Он дело до ума нормально не доведет. Уж поверьте! У нас есть два таких шалопая: Ильясов и Терновский. Только Ильясов — он просто невезучий какой-то, чисто плохая карма у него. А вот Терновский — он шалопай, может просто или забыть, или потерять интерес.

Петров-Чхве вскочил на ноги и забегал по кабинету. А затем, очевидно, приняв какое-то решение для себя, вонзил в меня горящий взгляд:

— Слушайте, давайте я переговорю с нашим директором и заберу вас к себе? И мы с вами вот эти маркеры сделаем правильно! И чтобы не двадцать лет можно было доживать в здравом уме после пятидесяти, а все сорок? Каково, а⁈

Он зажегся и начал говорить быстро, азартно, перебивая сам себя, перескакивая с мысли на мысль, потому что человеческий речевой аппарат не поспевал за его живым умом. Я стоял и понимал, что да, с ним, конечно, работать будет очень легко и просто. Но все равно знал, что Иван Чимиович Петров-Чхве — мой оппонент из прошлой жизни. Поэтому отдавать наработки ему — это, ну, такое себе. Но вот иметь в его лице соратника — почему бы и нет? Я покачал головой и сказал с деланым энтузиазмом, но с печалью в глазах:

— Спасибо большое, Иван Чиминович, для меня это очень интересный и важный вопрос. Но, во-первых, я уже попал к Терновскому, и метаться от одного руководителя к другому просто так, без всякой на то причины — меня просто не поймут. А защищаться, когда мне придется, он ведь в спецсовете тоже будет…

На этот тезис Петров-Чхве кивнул, так что я рассчитал все правильно, поэтому продолжил:

— А во-вторых, скажу так: я был знаком с покойным академиком Епиходовым, и именно он мне советовал идти в аспирантуру. Более того, мы с ним даже начали небольшое исследование, которое я здесь планирую завершить. Поэтому и пошел в аспирантуру и именно к ученику Епиходова. Понимаете?

— Ну что ж, жаль, очень жаль, — покивал Петров-Чхве. — Но ваша позиция, молодой человек, достойна уважения. Как бы там ни было. Однако, если у вас будут какие-то вопросы или непонятные моменты, Борька вам все равно ничем не поможет, уж поверьте.

Я не стал ничего на это говорить, потому что знал, что в данном случае Петров-Чхве абсолютно прав, и просто кивнул.

— Так вот, если у вас возникнут какие-то сложности или вопросы, обращайтесь ко мне в любой момент. Вот так запросто. Я такие проекты всегда поддерживаю. И думаю, что мы с вами, может, в будущем забабахаем и не один такой вот интересный проект. Может, даже докторскую у меня будете делать. Более того, я уверен в этом!

Я кивнул и от души поблагодарил его. А затем забрал свою распечатанную программу исследований. Петров-Чхве протянул мне флешку. Правда, краем глаза я заметил, что текст, который он с флешки перенес на экран рабочего стола, чтобы распечатать, так и остался на его компьютере.

Ну что ж, тут ничего не поделаешь. Программу исследований я написал очень кратко, сжато и емко. Для того лишь, чтобы обозначить проблематику, но не выдать все те нюансы и секреты, которые собираюсь изучить. Поэтому, в принципе, идею спереть можно, но вот довести до ума без моего опыта и моих данных никак нельзя.

Я поблагодарил еще раз и вышел в коридор, намереваясь отправиться к заваспирантурой. И шел по коридору, пока не столкнулся с… Казимиром Сигизмундовичем Лысоткиным.

Тем самым приспособленцем и лизоблюдом, который вместе с Михайленко обокрал мертвого меня и назвал украденное «теорией Лысоткина — Михайленко».

Мазнув по мне равнодушным взглядом, Лысоткин прошел дальше, еле заметно кивнув в ответ на вежливое приветствие. Не отдавая себе отчета, видимо, интуитивно, я развернулся и, словно зомби, пошел за ним, держась, однако, на небольшом расстоянии. Будто просто иду по делам и маленько заблудился.