— Я не ее, а заведующую отделением, — уточнила Зинаида Павловна. — Невролог хотя бы не хамила, а заведующая выдала: «Ваш муж в своем возрасте и так ходит — скажите спасибо».

— На следующий день Зина притащила из библиотеки стопку распечаток про нейропластичность, — усмехнулся дед. — Она, видите ли, биолог по образованию.

— Учитель биологии, — гордо поправила жена. — Это, Геша, разные вещи.

— Ну вот, учитель биологии. Она мне объясняет: мозг перестраивается, обходные пути создает. Ты же инженер, тебе должно быть понятно, как мост построить в обход поврежденного участка.

По сути, она описала компенсаторную нейропластичность точнее, чем тот невролог.

Объявили Тургеневскую, часть народа вышла, кто-то зашел, а когда двери закрылись, Геннадий Сергеевич добавил:

— И я построил себе эти обходные пути. Три года строил! Каждое утро зарядка, кроссворды, шахматы на телефоне, прогулка. Левая рука до сих пор слабее, но я ей пишу специально и с эспандером занимаюсь.

— Шахматы — это, между прочим, серьезная нагрузка на мозг, — одобрительно заметил я. — Стратегическое мышление, удержание нескольких вариантов одновременно, зрительная память.

— Вот видишь, Зина, а ты говоришь — опять в телефон уткнулся.

— Я говорю, что ты по два часа сидишь и пялишься в экран, — чуть сварливо парировала она. — Шахматы — полчаса. В остальное время ты читаешь форумы про мосты, которые строил когда-то.

— Вот это, кстати, тоже работает, — подтвердил я. — То, что вы сейчас делаете. Живое общение. Хроническое одиночество по вреду сопоставимо с пятнадцатью сигаретами в день.

— Пятнадцать сигарет? — вытаращилась Зинаида Павловна.

— Ну, это же статистика, — осторожно возразил дед. — Поди проверь.

— Мета-анализ на трех миллионах человек. Проверяли серьезно.

— Ну, у нас с этим, слава богу, проблем нет, — заявила Зинаида Павловна. — У меня рукоделие по вторникам и четвергам, бассейн по средам, а в пятницу клуб книголюбов при сорок седьмой библиотеке. — Она похлопала по матерчатой сумке. — Вот, девочки сделали для всех.

— Да ее дома не застать, — пожаловался Геннадий Сергеевич. — Звоню — не берет. Пишу ей, а она то в клубе своем, то в бассейне. Иной раз думаю: может, роман крутит.

— Геша!

Проехали Китай-город, вагон наполнился. Парень в пуховике протиснулся мимо, задев меня рюкзаком.

— А правда, что память к старости совсем… ну… — Зинаида Павловна не договорила.

— Скорость обработки снижается, это да. Кратковременная память тоже. Но словарный запас, накопленные знания, способность делать выводы на основе опыта — это часто не ухудшается, а растет. И эмоциональная регуляция, кстати. После шестидесяти люди в среднем управляют эмоциями лучше молодых.

— Это потому, что у нас уже нет сил на истерику, — со смешком отозвался дед.

— Нет, это потому, что мозг учится компенсировать. Молодой решает задачу одним путем — быстро, но хрупко. Если путь заблокирован — теряется. А опытный мозг идет несколькими путями параллельно. Медленнее, зато надежнее. Один путь отказал — остальные держат.

— Как мост с несколькими пролетами вместо одного, — усмехнулся Геннадий Сергеевич.

— Именно.

— А Геша год назад кран в ванной починил! — похвасталась Зинаида Павловна и с нежностью посмотрела на мужа.

— Двумя руками, — гордо уточнил дед. — Левой держал, правой крутил.

Объявили Третьяковскую.

— И вот, наверное, самое неожиданное. — Я убрал телефон в карман. — Та же Бекка Леви больше двадцати лет занимается одной идеей: убеждения человека о старении способны влиять на его физиологию. Она называет это «воплощением стереотипов» — во что веришь, тем и становишься. Если человек верит, что старость равна неизбежному упадку, это работает как хронический стресс: повышается кортизол, усиливается воспаление. Человек начинает меньше двигаться, мол, какой смысл в мои годы, перестает учиться, потому что «поздно», да и общается все реже, ведь привычный круг общения редеет. И организм послушно подтверждает прогноз.

— А те, кто не верит? — заинтересованно спросила Зинаида Павловна, глаза ее блеснули от любопытства.

— Те ведут себя иначе. Продолжают ходить, читать, поддерживать контакты. И на тестах объективно выступают лучше. В одной из ее ранних работ люди с позитивными установками жили в среднем на семь с половиной лет дольше.

— Семь с половиной лет? — переспросила она.

— Связь, строго говоря, наблюдательная, причинность не доказана. Но данные копились двадцать лет, и их много. По сути, авторы говорят вот что: если бы общество перестало воспринимать старение как движение только вниз, это само по себе могло бы улучшить здоровье. Потому что ожидания формируют поведение, а поведение — биологию.

— То есть, — заговорил Геннадий Сергеевич, — та невролог, которая сказала «привыкайте», по сути, ухудшила мне прогноз?

— Если бы вы ее послушали, вполне возможно.

— Вот видишь, Зина, — откликнулся он. — Оказывается, ты мне не просто нервы мотала, а прогноз улучшала.

— Ты и без прогнозов развалина, — деланно-ворчливо ответила она. — Но, надо признать, работоспособная. — И рассмеялась.

Вагон затормозил на Октябрьской. Зинаида Павловна встала, одернула пальто и взяла мужа под руку.

— Вставай, мостостроитель. Наша.

Дед поднялся, опершись правой рукой о подлокотник, и выпрямился в полный рост — оказался выше меня на пару сантиметров, хотя когда-то, наверное, был еще внушительнее. Обернулся.

— Спасибо, Сергей, за интересную беседу. Ты же не только развлек, но и сил придал! Веры! Дорогого стоит. Будь здоров!

Я кивнул.

Они вышли, и я смотрел через стекло, как он вел жену к эскалатору. Шел Геннадий Сергеевич ровно, медленнее потока, левое плечо было по-прежнему ниже правого, но с прямой спиной. Она что-то сказала, и он наклонил голову, ответив сдержанной усмешкой.

Двери закрылись, и вагон тронулся в сторону Шаболовской. Я убрал статью в закладки и пересел на освободившееся место.

Из метро на Профсоюзной я вышел в десять с четвертью. Небо стояло низкое, серое, изо рта шел пар, под ногами хлюпала снежная каша пополам с солью, но настроение у меня было приподнятым. После всех моркинских дел снова оказаться в Москве, в привычной институтской среде… В общем, соскучился я капитально.

Вскоре из-за голых лип проступило массивное желтое здание с колоннами. Я остановился.

Мимо прошла девушка в белом халате поверх куртки, с картонным стаканчиком кофе и телефоном между ухом и плечом — вроде бы ничего необычного, но я почувствовал, как сердце ускорило ход.

Удивляясь своему волнению, я постоял еще минуту, потом поправил лямку сумки и пошел ко входу.

Научно-исследовательский институт нейрохирургии встретил меня мрачной торжественностью, впрочем, как и всегда за те сорок пять лет, что я в прошлой жизни ежедневно приходил сюда на работу.

С замирающим сердцем я взошел по истертым за годы ступенькам, точнее, взбежал: пользоваться молодым и упругим телом было чудо как хорошо. Особенно сейчас, когда я привел его в относительную форму.

Открыв массивную дореволюционную дверь, я оказался в просторном вестибюле с низким потолком, пропахшем наукой и старыми книгами. Напротив входа за обычным школьным столом сидела суровая старуха в тяжелой шерстяной шали и читала газету. Я присмотрелся, вроде и видел ее, но вот имени совершенно не помнил. Она окинула меня подслеповатым взглядом ртутных глаз, поправила роговые очки на мясистом носу и строго спросила:

— Вы кто? И куда?

Стекла при этом угрожающе блеснули.

— Я Епиходов Сергей Николаевич, — покорно сообщил я.

Добавить ничего не успел, потому что старуха с подозрением нахмурилась и свирепо заявила:

— Да что вы такое говорите! Епиходов Сергей Николаевич умер два месяца назад. Не надо мне здесь городить огород, я всех ученых лично знаю!

— Так я тоже Епиходов Сергей Николаевич, — повторил я.