Юля кивнула.

— Бывает, — философски сказала вахтёрша. А потом, помедлив, добавила: — Зато живая.

Юля удивлённо посмотрела на неё.

— Что?

Та лишь многозначительно покосилась на шевельнувшуюся сумку и вздохнула.

— Иди уж, Юленька. Всё образуется.

На улице было холоднее, чем утром. Небо затянуло плотнее, ветер стал резче. Люди спешили по своим делам, машины шумели, обычный городской день продолжался так, будто ничего особенно не случилось.

А у Юли в одной руке была коробка с вещами, на плече — сумка с пандой, а внутри — странная смесь пустоты, усталости, раздражения и почти истерического желания расплакаться.

Она дошла до ближайшей скамейки и поставила коробку рядом. Потом осторожно опустила сумку на колени и расстегнула молнию.

Марфуша высунула морду.

Посмотрела на Юлю.

Юля посмотрела на неё.

Несколько секунд они молчали.

Потом Юля очень спокойно сказала:

— Я тебя, конечно, спасла. Но давай сразу проясним один момент. Если из-за тебя я ещё и квартиру потеряю, мы обе пойдём жить в лес. И там уже ты будешь искать работу.

Марфуша моргнула.

Потом неожиданно лизнула её в подбородок.

Юля отшатнулась.

— Фу! Ты что!

Но в следующую секунду всё-таки рассмеялась.

Сначала коротко. Потом дольше. Потом совсем без сил, закрывая лицо ладонью и смеясь от усталости, нелепости, безысходности и чёрт знает чего ещё.

Панда смотрела на неё внимательно и даже как будто слегка сочувственно.

— Нет, ну это правда уже слишком, — сквозь смех выговорила Юля. — Вчера у меня была нормальная жизнь. Сегодня у меня нет работы, зато есть ты.

Марфуша фыркнула и поудобнее устроилась в сумке.

Юля выдохнула, убрала с лица растрепавшиеся волосы и подняла коробку.

— Ладно, Марфуша, — сказала она, вставая. — Поехали домой. Видимо, теперь нам надо как-то учиться жить вместе по-настоящему.

И сама ещё не знала, насколько судьбоносно прозвучали эти слова.

Потому что пока Юля пыталась справиться всего лишь с увольнением, разбитой вазой и невозможной пандой, жизнь уже готовила ей новую, куда более странную встречу.

Ту самую, после которой слово«неожиданность»навсегда потеряет прежний смысл.

После увольнения первые два дня Юля жила в каком-то странном, ватном состоянии, где время двигалось медленно, чай остывал слишком быстро, а мысли, наоборот, тянулись вязко и упрямо, как карамель.

Просыпаясь утром, она несколько секунд ещё по привычке думала, что нужно вставать, собираться, проверять почту, бежать на автобус, успеть в офис до девяти. Но потом взгляд упирался в комнату, в собственный шкаф, в шторы, в торшер, в панду — и реальность аккуратно, но безжалостно напоминала: нет, теперь всё иначе.

На третий день Юля окончательно поняла, что жалеть себя можно, но недолго.

Деньги на карте были. Небольшая подушка безопасности тоже. Но арендодатель вряд ли проникнется историей про внезапную панду и утрату карьерной стабильности. Да и самой Юле сидеть сложа руки было невыносимо. Безделье нервировало её куда сильнее, чем завалы задач.

Поэтому она открыла ноутбук, обновила резюме, добавила туда всё, что успела сделать за последние годы, и начала рассылать отклики.

Марфуша в этот момент сидела рядом на диване и пристально следила за происходящим, словно лично контролировала качество формулировок.

— Нет, — сказала ей Юля, печатая сопроводительное письмо. — Твоя должность там указана не будет.

Панда моргнула.

— И пункт “стрессоустойчивость” — это не про тебя. Это про меня. Потому что я теперь живу в условиях постоянной угрозы.

Марфуша почесала ухо.

— Именно. Иронично, правда?

Жить с пандой оказалось не просто неудобно. Это было отдельное, сложное, почти философское испытание.

Марфуша совершенно точно понимала человеческую интонацию. Не слова целиком — или, по крайней мере, Юля пока так думала, — но смысл запрета, разрешения, просьбы и упрёка она улавливала поразительно точно. Проблема была в другом: понимание не означало послушание.

Наоборот, иногда Юле казалось, что Марфуша не просто всё осознаёт, а ещё и принимает осознанные решения вредничать.

Так, например, в первый же день домашней безработицы Юля поняла, что её новая соседка питает к стирке почти мистический интерес.

Это началось мирно. Юля решила хотя бы навести дома порядок. Собрала вещи, загрузила стиральную машину, засыпала порошок, включила режим и выдохнула с чувством маленькой, но приятной победы над хаосом.

Ровно через пять минут в ванной стало подозрительно тихо.

А потом раздался странный плеск.

Юля замерла в комнате с пылесосом в руках.

Плеск повторился.

— Нет, — сразу сказала она вслух, уже понимая, что ничего хорошего её не ждёт.

Когда она влетела в ванную, картина перед ней открылась настолько абсурдная, что на секунду хотелось не кричать, а аплодировать.

Марфуша каким-то образом открыла машину на паузе, вытащила из неё часть мокрого белья и теперь сидела в большом пластиковом тазу, с торжественным видом поливая себя из ковшика водой. Вокруг неё были раскиданы носки, одна футболка прилипла к кафелю, а наволочка подозрительно обнимала кран.

— Ты… — выдохнула Юля. — Ты издеваешься?

Марфуша радостно хлюпнула лапой по воде.

Её морда была до такой степени довольной, что становилось очевидно: нет, это не случайность. Это развлечение.

— Это была стирка. Сти-ро-о-ка! Не аттракцион! Не водный парк! Не личный спа-центр для панды!

Марфуша зачерпнула ещё воды и довольно облилась.

Юля стояла, прижав ладонь ко лбу.

— Я однажды сойду с ума. И суд, когда будет решать вопрос о моей вменяемости, должен будет просто показать вот этот момент.

Панда, разумеется, никакого раскаяния не испытывала. Более того, когда Юля попыталась вытащить её из таза, Марфуша обняла его лапами с такой силой и таким драматизмом, словно это был не пластик из хозяйственного магазина, а последняя надежда её жизни.

— Нет! Вылезай! Ты не русалка!

Марфуша прижалась щекой к краю таза и посмотрела на Юлю с трагическим достоинством.

— Не смотри на меня так! — возмутилась та. — Это мои носки, между прочим!

В тот день бельё пришлось перестирывать дважды, ванную сушить полотенцами, а на заметку себе Юля записала новый пункт: никогда не оставлять Марфушу рядом со стиркой без присмотра.

Но, как вскоре выяснилось, этот пункт следовало расширить.

Потому что без присмотра Марфушу вообще нельзя было оставлять рядом ни с чем.

Она воровала носки.

Она пыталась распотрошить пакет с гречкой.

Она с выражением серьёзного исследователя разгрызла один карандаш, после чего три часа ходила с графитовой полосой на щеке и выглядела как художник-авангардист.

Она научилась открывать нижний шкаф на кухне и однажды ночью тихо, методично выкатила оттуда все кастрюли.

На четвёртый день Юля проснулась от металлического грохота и выбежала в коридор с сердцем в пятках, уверенная, что в квартире грабители.

Оказалось — нет.

Оказалось, Марфуша сидела в центре кухни в самой большой кастрюле, как в троне, а вокруг неё полукругом лежали крышки.

— Это что? — спросила Юля, стоя босиком на холодном полу. — Совет старейшин?

Марфуша моргнула.

— Я даже боюсь знать, какие решения вы тут принимаете.

Панда в ответ стукнула лапой по кастрюле.

Гул разнёсся по кухне так, будто кто-то репетировал древний ритуал.

— Нет, — сказала Юля. — Нет. Всё. На сегодня королевские приёмы закончены.

При этом Юля, к собственному смущению, всё чаще замечала, что сердиться по-настоящему у неё не выходит.

Да, Марфуша была катастрофой. Да, из-за неё теперь приходилось прятать продукты, закрывать двери, убирать всё хрупкое выше человеческого роста и жить с постоянным ожиданием нового происшествия. Но квартира перестала быть пустой.